Душа в рассрочку

Это на самом деле тайна, надёжно скрытая за семью печатями смерти. Её можно узнать лишь тогда, когда уже не можешь воспользоваться этими знаниями на Земле. Там, в другом мире, ты сразу все поймёшь и увидишь, как все просто и обыденно, и станешь рвать на себе несуществующие волосы, что не смог додуматься до этого здесь, при жизни в теле. А что касается Бори с Семёном, то оба они с Дальнего Востока, самые обычные деревенские колдуны, которые не устраивают из своих способностей шоу и не зарабатывают на них деньги. Как те, что не ведают, что творят и с какими силами играют. Я говорю о дилетантах.
— А бабульки тоже колдуньи?
— Нет, скорее ведьмы, но послабее бабки Натальи. Кстати, в определённом смысле вам повезло, что вы наткнулись на неё. Она, правда, сама многого не понимает из того, что видит и делает, но у неё хорошая специализация, по человеческим понятиям, — она добрая.
— Угораздило же мне вляпаться в такую дрянь! — сокрушённо проговорил Егор. — Жил себе, горя не знал, и вдруг на тебе — магистры какие-то, колдуны разные. Вы же в курсе, что я одному такому рожу набил?
— В курсе, но к колдунам он не имеет, к счастью, никакого отношения. Он аферист и даже не дилетант.
— Ну ладно, господин Магистр, если уж пошла такая драка, то расскажите мне, за каким дьяволом вы сюда припёрлись и всех тут переполошили? А то я уже умираю от любопытства.
— Боюсь, что умрёшь ты все же не от этого, — донеслось из темноты. — Зачем ты меня обманул?
— О чем вы? — заволновался Егор, вспомнив о Светлане.
— Она где-то здесь, я её почувствовал.
— Не понимаю.
— Это уже неважно, голубчик! — злорадно рассмеялся Магистр. — Светлана, где ты прячешься?
Выходи, нам пора наконец встретиться! Я же чувствую твою душу, ты боишься и вся дрожишь.
Егора прошиб холодный пот, он закрыл глаза и стал слушать пульсирующие удары в висках, в которых неистово колотилась кровь, подгоняемая обезумевшим от страха сердцем. Теперь, когда их стало двое (а он не сомневался, что Светлана предаст его), они расправятся с ним в два счета. Страшная смерть, которую ещё мгновение назад он не воспринимал всерьёз, наконец стала неотвратимой реальностью, наполнив паническим ужасом его сознание. Он вскочил и закричал в темноту:
— Сиди и не говори ничего! Он тебя не видит! Беги отсюда, слышишь?! Он ничего тебе не сможет сделать тогда! Умоляю тебя, беги!!!
Когда гулкое эхо воплей осыпалось вместе с вековой пылью на его голову, он отчётливо услышал в тишине стук каблуков. Медленно, как часовой механизм в бомбе, отсчитывающий последние секунды жизни, они приближались сверху. Он бросился туда, в темноту, чтобы затащить её обратно наверх и заставить бежать по коридору, но ударился лицом о стену и взвыл от боли, сразу же почувствовав во рту солёный привкус крови. Шаги на мгновение замерли, и раздался её тусклый, бесцветный голос:
— Прости меня, Егор, но я принадлежу ему. Это не моя вина…
Она так же медленно прошла мимо него, и вскоре стук каблуков смолк в темноте, там, откуда прежде доносился голос Закревского. Ноги у Егора подкосились, и он рухнул на пол, понимая, что все теперь кончено для него. К горлу подступили рыдания, и он не смог их сдержать — они вырвались произвольно, его грудь и плечи, распластанные на холодном каменном полу, затряслись.
В тот момент он пожалел, что у людей бывает разный порог чувствительности к страху и ужасу. Будь он у него чуть пониже, сердце бы не выдержало и разорвалось, избавив его от мучений раз и навсегда. Но оно, к несчастью, было крепким и здоровым, и он бился в истерике, теряя остатки разума и контроль над собой. Тело перестало подчиняться ему, оно уже жило само по себе. Природные инстинкты заставляли судорожно сокращаться мышцы, так они пытались защититься от невидимого врага, и душа металась в теле в поисках спасения и выхода, но что-то прочно держало её, затравленную и перепуганную, внутри, не выпускало на желанную свободу. Когда боль и отчаяние стали уже нестерпимыми, тело само собой вскинулось и понеслось во мрак на своих врагов, но вместо них он наткнулся на каменный постамент, врезавшись в него всем телом, и упал, корчась от боли и душевных мук, на пол. Силы оставили его, мышцы обмякли и перестали отвечать на жалобные призывы мозга. Но сознание вдруг стало ясным, слух обострился, и он стал видеть в темноте. Это дошло до него не сразу. Сначала он с удивлением увидел отчётливые очертания комнаты и потолок, украшенный мозаикой, выложенной в виде непонятных каббалистических знаков. Он ещё успел подумать, что же они означают, как до него дошло, что он видит все до мельчайших подробностей. Ему даже показалось, что включили свет, но никаких лампочек или свечей не было. Он лежал на полу у постамента на