не абстрактным законом, который и закостенеть может, а справедливостью, иначе говоря, общественной нуждой.
При этом, у нее будет четкое математическое выражение — целевая функция, выраженная системой линейных дифференциальных уравнений. А не выкрики типа ‘даешь’!
Это будет понятно, просто, легко проверяемо. И никакой почвы для обвинений в необъективности или вовсе в произволе. Только то, что нужно людям.
А то что-то разрыв между законом и справедливостью в последнее время великоват стал!
— Да читал я, — страдальческим голосом произнес Генпрокурор. — Что ты меня, как школьника на уроке терзаешь? Просто пойми, система веками складывалась, враз не изменишь!
— Придется, — жестко высказался Шкирятов. — Либо устаревшая система правовых отношений раз за разом будет воспроизводить себе клиентов, а нам врагов, либо мы такое положение дел изменим. Читал я эту математику. Прав полковник. До точки прав. Да и говорят, воевал он здорово.
-Да вы представить себе не можете, какой здесь объем работы, — занервничал Генпрокурор.
— А нам и не надо! — продолжил давить Шкирятов. — Ты сделай! Иначе получается, зря тебя народ кормит!
— Все просто, — вступил в разговор Андреев. — Либо враз изменим, либо все прахом пойдет. И потом, тебе же проще жить станет.
Есть ущерб, нанесенный обществу или человеку. Есть желательное для общества и человека развитие событий, направленная на адекватное воздаяние, компенсацию ущерба и недопущение подобного в дальнейшем. Критерии ясны. Начальные условия — заданы. Далее — математика, описывающее управляющее воздействие и наиболее вероятный ответ системы. И причем тут заплесневевшие тома с благоглупостями и забитые ими шкафы?
Ты что, не читал административный или уголовный кодексы? Не понимаешь, сколько лазеек для злоупотреблений оставлено их творцами? Не в курсе, что у вас, крючкотворов, собственный язык есть, стыдливо называемый вами профессиональной терминологией?
Результат применения такого, с позволения сказать, ‘языка’, в том, что нормальный человек не в силах защитить свои интересы в суде. Ему необходим профессиональный переводчик с человеческого на юридический.
При этом, сленг законников, в отличие от любой другой специальной терминологии, запутывается и искажается с заранее обдуманными намерениями!
Думаю, кодексов теперь не будет. Лишь известные всем этические нормы и математика.
Хватить х…ней страдать, говорят люди, давай по-человечески жить будем! И мы просто обязаны идти им навстречу!
Цени, нам вторую революцию творить счастье выпадает!
— Ох, не оказаться бы с таким счастьем, да дыркой в голове, — занервничал Григорий Николаевич. — Знаю я, как оно бывает. Уже началось.
Группа депутатов, поддержанная заводскими коллективами Ленинграда, выступила с законодательной инициативой, от которой у меня волосы на затылке зашевелились!
— Что не так? — спросил Андреев. — Чем тебе так не понравился проект закона о социальных паразитах?
— Тем, что такое вообще придумали, — недовольно буркнул Сафонов.
— С собой текст есть? — заинтересовался Шкирятов.
— Есть.
Покопавшись в папке, Григорий Николаевич вытащил два машинописных листа. Быстро просмотрев их содержимое, Матвей Федорович восхищенно хмыкнул.
-Жестко, но по сути правильно. Григорий, значит, к паразитам они относят тех, кто пытается жить за счет общества, ничего полезного для него не делая. Так я понял?
— Так. В проекте паразитами определяют преступников-рецидивистов, лиц с патологической тягой к алкоголю и наркотикам, тунеядцев. Ну, и им подобных. Устанавливают квоту — 0,5 процента населения.
— И если гибнет полезный член общества, то паразитов из него должно быть изъято ровно столько, чтобы население от ухудшения жизненного уровня не страдало.
Считаю, правильно придумано! Большевики всегда говорили: ‘Кто не работает — тот не ест’. А у нас получается пока, что многие не работают, но не только едят, но и выпивать умудряются. Надо выходить с предложением о постановке такого хорошего закона на всенародное голосование.
Поддержишь, Андрей?
Андреев отхлебнул чаю, слегка потянулся в уютном кресле, и неожиданно сказал:
-А помнишь, Матвей, ведь когда-то мы и без математики справлялись. И кодексы нам не сильно нужны были. Революционная сознательность — не забыл про такое?
Заметь, преступность задавили в момент, власть — удержали, и даже какое-то время пожить по-человечески удалось. Года так до 1929. А потом — как забуксовали. Сколь ни писали законов, все как-то без толку было.
Теперь пришло время понять. Старый Закон — уродливый механизм,
