Это мои последние слова’. Это нацарапал на стене рефрижераторного вагона Ник Сицман, запертый там собутыльниками. Наутро его нашли умершим. Судебная экспертиза вынесла вердикт: ‘смерть от переохлаждения’. А потом выяснилось, что холодильный агрегат был отключен, а температура ниже двадцати градусов тепла не падала. Летом дело было.
Если бы Ник себя не убедил, что замерзнет, то остался бы жить. О таких историях вам может много рассказать любой холодильщик со стажем.
Есть и свидетельства обратного. Внушая себе ощущение тепла, многим удавалось выживать в условиях, где выжить иным способом было немыслимо.
Неправильные мысли убивают надежно, как нож в спину. Правда и то, что среди увечных и больных почти нереально встретить оптимиста. Но эти люди всегда были унылы и раньше, так что их болезни — результат закономерный.
Неправильные мысли, пессимизм, неверие в себя — самые худшие болезни человека. Все остальные беды лишь следуют за ними.
Пройдет совсем немного времени, и физиологи откроют дифенсины — молекулы, способные отключать чувство боли и выполнять роль естественных, эндогенных антибиотиков.
Дифенсины, как будет установлено, могут уничтожать бактерии, вирусы и раковые клетки, перед которыми пасуют все остальные методы лечения.
Обескураженные открытием ученые мужи сквозь зубы признают, что единственно возможный механизм, запускающий их выработку организмом — вера. И будут вынуждены сделать вывод, что процессы самоизлечения или самоуничтожения запускаем мы сами.
‘Когда-нибудь в будущем болезни начнут расценивать как следствие извращенного образа мышления, и поэтому болеть будет считаться позорным’ — говорил Гумбольд.
Вслед за ним, я повторяю эту мысль при каждом удобном случае. Вот только никак не могу понять, почему лишь немногие способны в это поверить?
.
.
.
.
.
17 декабря 1952 года.
Темный, смутный и страшный слух полз по пересылкам и тюрьмам. Реально случившееся, по мере того, как его пересказывали, обрастало домыслами, словно днище корабля — ракушками.
Разговоры, подобные случившемуся в знаменитой Владимирской пересыльной тюрьме, происходили по всему Советскому Союзу.
От cлов пожилого, болезненного, с серым лицом заключенного, веяло жутью. Но слушали его внимательно, примеряя случившееся на себя. Время от времени, вымотанный этапом до синих кругов под глазами человек замолкал. Ему подливали в кружку крепкого, дочерна заваренного чаю. Он благодарно кивал и разговор продолжался.
— Тебя же из Крестов сюда перевели?
— Да.
— Что там было?
— Да я и не видел ничего толком,- тяжело и устало вздохнул зека. — Просто утром вдруг навалилась на меня тяжесть, будто кто чувал с картошкой на загривок бросил. Аж коленки подогнулись. Присел, а перед глазами плывет.
— Да на тебя глядя, можно подумать, что у тебя до сих пор коленки подгибаются. Как сидор-то свой дотащил, и то непонятно, — последовала реплика с верхних нар.
Смотряга набрал втянул воздух, собираясь призвать наглеца к порядку, но сидящий за грубо оструганным столом страдалец покосился на светящуюся слабым желтым светом лампочку и неожиданно миролюбиво согласился:
— Ага, подгибаются. Только я уже через это прошел, а тебе, голубь, еще предстоит!
В спертом воздухе переполненной камеры повисло тяжелое, как запах несвежего белья, молчание.
Вновь прибывший неспешно отхлебнул еще глоток чаю.
— Рассказывай, не томи душу, — попросили его.
-У всех оно по-своему, — последовал неопределенный ответ.
— Ты про себя расскажи. У тебя же статья тяжелая, а вот ведь, живой остался, — сказали ему.
— Попробую, только рассказчик из меня никакой. Значит, навалилось на меня. Туман в глазах, черточки или точки какие-то мелькают. Так оно бывает, когда напрягся что поднять, но не осилил. И чувство, будто внутри хрустит, аж нутро вздрагивает. Ну, присел. Потом вспоминать стал.
— Что вспоминал-то?
— Как жил, как тех ублюдков резал, за которых уже вторую пятилетку мотаю. Подумал, что если бы еще раз, все равно бы так сделал. Вот, собственно, и все. Как полегчало, поднял глаза, а камера- настежь и кровища кругом. Аж на потолке брызги. Паша Ставропольский, что всю войну карточки воровал, на наре удавился, а я и не слыхал ничего, будто и не рядом был. И вонь кругом такая…
Сначала думал, кто-то в камеру с топором заскочил. Потом смотрю — каждый, кто руки на себя наложил, сам себе судьей и прокурором поработал. Палачом тоже.
Думайте теперь, как оно для вас повернется. Одно замечу — сам себя строже судишь. Не по закону, мать его, который что дышло! По
