— Вот я и говорю, — повторил Лаврентий Павлович. — Это вам не лобио кушать, ребятки.
.
.
.
.
Острогожск. Вечером того же дня.
— От Солдатского, сам знаешь, какая гора начинается.
— Да, знаю, как не знать. Жуткий, обледенелый подъем, да еще и с левым поворотом.
— Ну вот, еду я, по сторонам поглядываю, и вижу: пацана пурга застигла, а до жилья далековато.
— И что?
— Остановился, подобрал.
— Ну и правильно. Любой бы так. Только подъем там -не притормозишь.
— И я … так. Что до подъема, так это ерунда. В Солдатском я цепи одел. Но это был — Судья!
— Ну и что? Ты же ведь жив?
— Как видишь, только вот, себя не чую и столько передумал да вспомнил, словами не описать. Все вспомнил. Что помнил, и что не помнил! Злой он был, этот парень, и видно было — устал.
— Что устал, понятно. Что злой, неудивительно. Вот представь, Петр Иванович, заставили тебя день за днем в дерьме ковыряться. Как оно тебе?
— Да никак. Понимаю. Я его на Карла Маркса высадил, где церковь Тихона Задонского.
— Что, сам попросил?
— Ну да, тормози, говорит, раб божий. Прогуляюсь я тут у вас.
— А скажи, коли не секрет, о чем думал?
-А про Аньку, на которой жениться обещал, да так и не собрался. Грех, конечно, но получается, простительный. Хотя стыдно, не без того. Надеялась она сильно.
— Мне, конечно, с Ним не встретиться, не каждому везет, но вот скажи, он спрашивал что? Как оно было-то, вообще?
— А никак. Не спрашивал. Молчал, кривился, в окно смотрел. Думаю, у него это само собой выходит, иначе рехнуться можно, с каждым говорить. Я себя сам тиранил. От Солдатского с полчаса езды, а думал — жизнь прожил. День за днем, минуту за минутой.
— Что, страшно?
-Да нет, тут другое. Привиделось, будто я — не я совсем, а кто-то старый и ко всему безразличный, словно Натан из юрконторы.
— И что?
— Да не перебивай! Я и так собьюсь. Привиделось, что еще бы миг, и я сказал бы себе: ‘Исчислен и найден слишком легким’! Убей бог, не представляю, что это значит! Но чувствовал — если что не так — не жить мне.
— Сильно жить хотелось?
— Не поверишь, было безразлично. »Взвешено, размерено, исчислено’. И не спрашивай, откуда эти слова — не мое это. Я отродясь умными книгами не увлекался.
— Может, стыд чувствовал?
— Да нет, какой уж там стыд. Примерно, как перед врачом на профосмотре.
Механик на секунду помедлил, поморщился и все-таки решил не спрашивать водителя, почему был допущен пережог бензина.
— Да уж, дела… Ты хоть знаешь, что дальше-то было?
— Да откуда? По радио о нашем городке почти не говорят, а слухи, те к вечеру разнесут.
-Ну так слушай, дорогой мой! Горкома, почитай, что и нет. Развалины, как в Сталинграде. Нашлись тут умные головы, объявили охоту на Судью. Потому, поставили пару пулеметных точек на грузовиках, что с авторемзавода взяли. Чтобы, значит, из крупного калибра, да кинжальным огнем.
— И как?!
— И так. Заклинило что-то в мозгах у пулеметчиков. Развернули они стволы. И резанули длинными очередями, да по горкому. Сам знаешь, что такое 14,5 миллиметров.
— Так ить знаю, сам с таким воевал. Владимиров — та же пушка, только маленькая. Три кирпича для нее — не преграда, а так, маскировка. Говорили, что больше трех тысяч килограммометров пуля выдает. Шестьдесят граммов, как-никак. Да скорость — за километр в секунду! Вдумайся: за секунду — километр! Ну, насчет килограммов и метров не знаю, а как он все в зоне видимости крошит — видел!
— Правильно, Петр Иванович говоришь. Только учти, что стенки-то в горкоме всего лишь в два кирпича были. А боекомплекта выдали с избытком, на расплав стволов.
— И что теперь с этими солдатиками, что партию родную на лоскуты порезали?
— А ничего, в лазарет увезли. Не в себе они, болезные.
Сумерки иногда спасают. Особенно тех, кому повезло, и учил их — Хаккам. Вот и мне … повезло. Или не совсем. Руку-то все-таки расцарапали. Но не суть. Теперь в меня стрелять -просто несусветная глупость. Эль-Ихор! Или забыли, сукины дети?! Или вам ничего не говорили? Или не поняли?!
Я не стал демонстрировать навыки забытых боевых искусств. Глупости это. Просто все, от Крюкова до Почтовой — дальше просто не видел — превратилось в зону осмысления.
Ну, а дальше было то, что произошло. А я, прихрамывая, двинул в сторону Каменки. Похоже, сегодня придется обойтись без сна.
.
.
.
.
21 декабря 1952 года.
Не дошел я до Каменки. Свалился в снег. Прямо на дороге, лицом вниз. Наверное, сказалось дикое перенапряжение и последний, на грани гаснущего сознания, ментальный удар по населению
