Толанд объявил мышление функцией мозгового вещества, Шефтсберри с пеной у рта доказывал, что нравственное начало свойственно человеку просто по его природе.
— Чьей природе? Шефтсберри лично или человеков вообще?
— Человеческой, разумеется.
— Ну, прямого отрицания Бога тут нет, что беспокоитесь, отец Гервасий?
— Да, прямого отрицания нет, но есть намерение — убрать идею Бога из концепции развития Мира.
— Тогда я понял. Нарыв прорвался у Вольтера, который объявил, что Бог — источник движения, но есть еще и Мировая Душа, ‘архитектор Вселенной’. И тут же проговорился, что все-таки мир меняется лишь тогда, когда меняются идеи, движущие людьми.
— А я что говорю, коснувшись Истины, не проговориться нельзя! Но заметьте, Вольтер считал, что за идеями стоит человек. И начался мрак эпохи ‘Просвещения’. Дальше — больше. Вниз катиться проще, чем карабкаться к высям горним. Аничков заявляет о том, что присущее каждому религиозное чувство — результат фантазий. Джанбатиста определил, что все идет по кругу-спирали, и от вам пожалуйста: механистическая модель истории, поддержанная Винкельманом. Тот вообще был забавник из редких: заявил что развитие государств определяется лишь климатом и формой государственного устройства.
— Как просто! — восхитился я.
— Да, людей пытались убедить, что мир — прост. Гольбах провозгласил, что история человечества — лишь история ‘законодательных идей’, и своей историей человек может управлять сам. Батурин, Лессинг, Дай Чжень , Ламетри и иже с ними славят просвещение. Долго и громко, но как-то фальшиво. Пристли говорит, что мысль и сознание — следствие особой организации материи. Можно долго перечислять идеи, но итог был печален — люди начали слушать Грановского, Карлейля, Милютина, Бакунина и Ткачева.
— А тут и до смертоубийств недалеко.
— Правильно мыслите, — с горечью согласился батюшка. — Не было бы механицистов, не появились бы и полоумные марксисты, считающие, что историю двигают механически возникающие противоречия производственных отношений. И не было бы фашизма, поскольку фашизм в точности равен марксизму, но при сохранении частной собственности.
— Понимаю. Социализм и фашизм так сражаются с религией, потому как наличие Бога делает иллюзорным право вождей народов вершить историю. Но ваши лживые иерархи, погрязшие во всех мыслимых пороках и присвоившие себе право говорить от имени Его — чем лучше?
-Ничем, — пожав плечам, ответил отец Гервасий. — И я слаб и невоздержан. Только знаю и говорить буду, что к Нему способен прийти любой. А придя — обрести просветление и силу. Для этого не нужны пухлые талмуды со сказками древних скотоводов, а лишь пытливая мысль и желание понять Замысел Его.
— Так вот почему вы служите в этой забытой всеми богами деревне!
— Иного ожидать не приходилось.
.
.
.
.
— Что в итоге? — спросил Холодова Георгий Максимилианович.
— Город чист. До белых костей, и всего лишь за сутки.
— Да, — пробормотал Маленков, тяжело встал с кресла и прошелся по кабинету. — И кто бы мог такое подумать…
Затем резко развернулся к застывшему по стойке ‘смирно’ полковнику, и с тоской в голосе спросил:
— Потери?
— Отсутствуют.
— В Ленинграде?
— То же самое.
— Быть того не может ! Что, не было попыток противодействия?
— Были, как не быть. Много вывозить пришлось. Наверное, тех, кому терять было нечего.
— Так почему…?
— В основном, в спину. Большинство все же, желает жить по совести, ну, по мере сил и помогали.
— И сколько же наши совестливые сограждане покрошили народу, по мере скромных сил своих?
— Не так и много. В Москве — тысяч двести, в Питере примерно столько же. Ну, плюс-минус, точно никто не считал. Большинство все же в нюансах разбираться было не настроено. У многих наболело.
А тут такой случай! Делай как правильно, и ничего тебе не будет, ежели все по совести. Многие воспользовались. Некоторые, правда, потом пострадали, но это уж, как ребята подтянулись.
— Да уж. — весенним сугробом осел в кресло Маленков. — Учудили вы, ребятки, да так, что уж и не знаю, что говорить. Мало не полмиллиона граждан за сутки на удобрения пошли.
— Люди сами разобрались, что к чему. Кто им друг, кто враг, а кто — так, ни рыба ни мясо. Юра правильно решил, затягивать не стоило.
— Так правильно, что вытаскивать его из неприятностей пришлось двум авиационным дивизиям и целому Маршалу, — недовольно отозвался Георгий Максимилианович.
— Дело того стоило, — упрямо повторил Холодов.
За сухими строчками статистических отчетов, лежащих на столе Маленкова, ему виделось иное.
