их ошибочных воззрений.
Похоже, пора смотреть по сторонам с утроенным вниманием. В выигрыше будут те, кто принесет клятву на верность первыми. А отчет все же надо дописать. Порядок в любом деле — главное.
Людей, способных сопоставлять факты и делать правильные выводы, у нас всегда в достатке. Иногда даже слишком много. Тем более, в МГУ.
Заглянув на кафедру философии в надежде пересдать зачет, студент первого курса Николаев, услышал обрывок заинтересовавшего его разговора и не смог удержаться от искушения его подслушать.
— Если быть абсолютно объективным, коллега. Если не прятаться за обтекаемыми формулировками, то что, по-вашему, это такое, власть? — лукаво осведомился поставленный многолетней преподавательской работой бархатный профессорский баритон.
— Ну, — неуверенно протянул голос явно более молодого человека. — Власть, она такая. Все может. Покарать, помиловать, вознести или опустить. Власть — это все. Любые возможности, которые только можно себе представить.
— Учитесь все же формулировать коротко и точно, коллега, — вновь прозвучал профессорский баритон. — Совсем коротко. Длинных речей слушать никто не любит. Попробуйте еще раз.
После недолгого молчания, голос молодого человека озвучил короткую формулировку:
— Власть — право на произвол!
— Именно, дорогой мой! — восхитился баритон. — А если власть возможность произвола потеряла, как назвать случившееся?
— Переворот… — потерянно отозвался молодой человек.
Услышав, что собеседники как-то неожиданно засобирались на выход, Николаев опрометью выскочил с кафедры. Через пару минут он стоял в курилке и слегка подрагивающими руками ломал спички, пытаясь прикурить папиросу. Было отчего волноваться и о чем подумать.
Забавно конечно, но в то же самое время в кабинете главы Партконтроля шел разговор на ту же тему.
Резко, с проворотом, затушив в пепельнице окурок, Матвей Федорович произнес.
— А что, так и будем разъяснять, Георгий: оснований для паники и странных выводов о произошедшем в стране перевороте — нет. Работайте спокойно товарищи! Вчера я был у Хозяина, имел с ним беседу на эту тему.
— И что?
— Он долго смеялся, а потом сказал: ‘ყლე! Когда же они научатся видеть чуть дальше собственного носа? Если отдельные товарищи думают, что Советской Власти не стало, то мы их поправим.
На самом деле, власть только начала становиться советской в истинном значении этого слова! Теперь это просто тяжелая работа без особенных выгод и под строгим контролем. Не к такому ли положению дел мы всегда стремились?’
— В ЦК и министерствах по-другому говорят. Самые приличные слова, что мне передавали, это погром и чистка. А мы с тобой, Матвей — пара авантюристов, использующая в своих грязных играх неведомо откуда взявшихся асоциальных типов с наклонностями садистов.
— Эт да, типы действительно асоциальные. Любая риторика им до одного места. Их интересует разве что звездное небо над головой и нравственный закон внутри. Кто ж таких полюбит? Но без них теперь никак.
— Да понимаю, — продолжил мысль Маленков. — Коммунизм, к которому мы стремимся — это, по большому счету лишь версия Царства Божьего…
Георгий Максимилианович замолчал, отхлебнул чаю, и продолжил:
— Все мировые религии в конечном счете, такими личностями и создавались. Отшельники, изгнанники, пустынники, бродячие мудрецы действительно асоциальны. Это, по определению, личности стоящие вне общества.
Их величайшая ценность состоит в том, что они способны стать над обществом в своем понимании мира и справедливости. И по мере сил, приподнять остальных к своему уровню понимания.
— Чудны дела Твои, — криво усмехнулся Шкирятов. — Кто бы сказал мне пару лет о том, что такое вообще возможно… И кто мы с тобой теперь, апостолы или просто примкнувшие?
— Неважно. Одно лишь скажу тебе Матвей точно: нам прямо под ноги кинули ключи от рая. Теперь только работай! Но мы же всегда такого хотели, в смысле, чтобы народ сознательным стал и негодяи кончились!
Сам должен понимать, что, по большому счету, форма власти или ее принадлежность особого значения не имеет. Требуется изменить сознание людей, поскольку только так мы способны изменить систему управления и распределения так, чтобы она работала для народа в целом, а не в пользу отдельных властных группировок.
Здесь было два пути. Один — явно нереальный — медленное взращивание новых общественных отношений. Второй — революционный. Но тут — тоже беда. Чистки — вещь сложная. Можно, толком в горячке не разобравшись, такого натворить!
— И творили, а как без того… — грустно согласился Шкирятов.
— Теперь риска
