за ребенка спокойнее, коли уж такие дела. Дед ехидно улыбается и спрашивает:
— Юра, а ты знаешь, чем отличается плохой ученик от хорошего?
— ?
— Плохого ученика лупят родители, а хорошего — одноклассники, — смеется дед.
— Сам придумал? — недовольно спрашивает мама.
— Нет,- отвечает дед. — Еще в гимназии при старом режиме такой анекдот ходил.
— Почти любой анекдот — это состоявшаяся правда жизни! Плохо лишь то, что персонажам, над которыми смеются, по большей части бывает не смешно, — подводит итог батя.
24 сентября 1952 года, среда. В Румынии пересматривается конституция. Запрещена деятельность всех политических партий и объединений за исключением рабочей партии и связанных с ней организаций. Коммунисты закручивают гайки. Правильно, кстати, делают.
Позднее утро. Я не спеша просматриваю список вопросов по математике. У калитки требовательно рявкает клаксон. Визитов моторизованных граждан не ждал. В те годы автомобилей в городе было немного, а имеющиеся в основном возили руководителей достаточно высокого ранга. Ну кому, спрашивается, придет в голову приезжать в гости к первокласснику на машине?
Оказалось, такие люди были. Шофер сказал, что ему велено доставить меня, и, по возможности, родителей, к заведующему областным отделом народного образования товарищу Карпинскому.
Я быстренько оделся, мы заехали в больницу за мамой, и буквально через полчаса предстали перед очами ответственного товарища. Он нам не представился, будучи в твердой уверенности, что такого важного человека все знать просто обязаны .
В просторном кабинете, за столами в форме буквы Т, помимо ответственных товарищей и нас с мамой, обнаружился Николай Николаевич. Директорские усы грустно свисали. Он шумно сопел и вытирал со лба пот несвежим носовым платком, хотя в кабинете было нежарко. На меня директор старался не смотреть. Даже по осанке было видно, что товарищи явно делали с ним что-то нехорошее как раз перед нашим приходом. Может даже, вогнали в зад клизму со скипидаром и патефонными иголками.
Похоже, теперь наша очередь.
— Почему облоно узнает о ваших художествах с ускоренным изучением школьной программы в последнюю очередь? — гневно осведомился ответственный товарищ.
— Каких таких художествах? — спросил я.- У нас что, уже вне школы учиться запрещено?
Меня поддержала мама. Дальнейшее вылилось в бурное обсуждение антиобщественного поведения Семецких. Как же, не поставили в известность инстанции! Скрыли талант, отдали вундеркинда в лапы москвичей! Ничего не сделали для любимого города и его руководства!
Из отдельных реплик, щедро сдобренных цитатами классиков марксизма-ленинизма понемногу вырисовывалась картина маслом. Чиновники были недовольны. Особо сильно расстраивался их главный, товарищ Карпинский. Логика его была проста.
Родители виновны в том, что позволяли юному дарованию учиться бесконтрольно. Директор школы тоже проявил преступную халатность, считая возможным составлять какие-то свои программы обучения меня в обход руководства. Наверное, предполагали ответственные товарищи, преступному директору хотелось дешевой популярности и дутой славы.
Но прегрешения Николай Николаевича были, по мнению Карпинского, несравнимы с антиобщественным поведением моих родителей, которые чуть чего, начали писать в Москву. И теперь ничего поделать нельзя. Школьника Семецкого приглашают в МГУ для оценки его знаний. То, что звонил ректор и академик, это еще ничего. Но почему о Семецком стало известно министру просвещения товарищу Каирову Ивану Андреевичу?
Общественности и руководству было очень обидно, что их обошли вниманием. Они тоже могли создать условия для талантливого мальчика! А университет в Городе ничуть не хуже московского. А так получается, что об их трудах на ниве просвещения никто и не узнает!
Министрам не отказывают, поэтому мне надлежит уже завтра отбыть в Москву, билеты куплены, их следует получить у секретаря. В Москве меня встретят и разместят.
Никто из этой публике не поинтересовался, чем мне помочь. Может, у меня нет приличных брюк или в семье тупо не хватает денег — времена-то неизобильные? Нет, товарищи сожалели только об упущенном интересе.
В конце концов, настал момент, когда начальство выговорилось и слегка устало. Я скромно, как примерный школьник, поднял руку. И случилось чудо: мне таки дали вставить в разговор свои «пять копеек».
— Товарищ Карпинский! Мои родители ни в чем не виноваты, сестре писал я. Вы наверное не интересовались, но она как раз учится в МГУ. Она-то, наверное, и ходила в ректорат. Даже не знаю, почему она так поступила,
