очаг, троглодиты или камин в московской квартире и студенты-физики — это примерно одно и то же, если и те, и другие дружно жарят мясо. Я уверен, что ничто так не способствует сплочению коллектива и не роднит мужские души, как охота, рыбалка, и совместное пожирание жаренного мяса. Думаю, всем известно, что в таких случаях, водка материализуется прямо из воздуха. Даже мне налили, правда, по малолетству, на донышке рюмки. Чисто символически.
Душа воспарила, и я стал мурлыкать себе под нос веселую песенку про голубой вагон. Народ прислушался и стал подпевать. Андрей приволок баян, моментально подобрал мелодию, стали петь хором. Я не удержался от мелкого хулиганства, и через пару минут мы хором исполняли альтернативный вариант детского шлягера. Тот самый, про хлорциан и остатки Америки в голубом вагоне.
Веселье набирало обороты. Мелкие бытовые проблемы типа отсутствия нужного количества посуды или нехватки стульев решаются легко и изящно. Метнулись к соседям и заняли, заодно пригласили в гости хороших людей.
Проверено опытом поколений: расставить бутылки-стаканчики у нас во все времена могли быстро. Те, кому не хватило места за столом, использовали подоконники, благо они у меня широкие.
Мне налили лимонаду и предложили что-нибудь сказать. Как хозяину дома и виновнику праздника. Чуть подумав, я провозгласил:
— За наше прекрасное будущее!
И грянул пир! Неважно, что на столах разнокалиберная посуда, несущественно, что стол не так уж богат. Самое главное то, что у нас вдруг возникла атмосфера праздника и благословенного студенческого братства.
Пили, кстати, немного. Больше говорили, шутили, смеялись. Вскоре у одного из парней в руках оказалась гитара. В общем, все было так, как бывает, когда за столом собираются молодые люди.
Когда веселье было в самом разгаре, салатики были в основном съедены, но до горячего дело еще не дошло, вновь хрипло тренькнул дверной звонок. Прибыла делегация от профессорско-преподавательского состава. Арсений Александрович, Тамара Ивановна как его секретарь и постоянный спутник, и еще три молодых преподавателя.
-Познакомься, Юра, — сказал Соколов. — Это Михаил Николаевич Мещерский, кафедра общей физики, ассистент, это Хуан Антонио Карранса, с кафедры физики твердого тела…
-Можно просто Иван, — улыбнулся гость.- Хуаном меня кроме Арсения Александровича, давно никто не зовет.
-… И наконец, представляю последнего неизвестного тебе, Юра, гостя. Николай Моисеевич Рубин, кафедра общей физики, ассистент.
-Очень, приятно. Семецкий Юра.
Меня снова поздравляли, желали, выражали надежду и все такое. Обычное советское новоселье, просто хозяин дома очень молод. Прибывшие принесли подарки — ткань на занавески и чайный сервиз на шесть персон.
Я, в свою очередь, высказал надежду, что у нас еще будут поводы собираться такой хорошей компанией. В общем, все как бывает всегда…
Через некоторое время, собравшиеся потянулись на перекур. Кто-то пошел на лестничную площадку, кто-то решил стряхивать пепел с балкона. Официальная часть закончилась, коллектив разбился на мелкие группы, чтобы говорить о разном, и выпивать без тостов.
Обо мне как будто забыли. Все правильно. Так случается на любом торжестве. На свадьбе или юбилее — неважно. Отдав долг вежливости, люди всегда начинают говорить о своем и развлекаться небольшими компаниями.
Прошелся по комнатам. Заметил, что гости совершенно явно образовали несколько групп «по интересам». В гостиной голосили под гитару. На кухне шептались девочки. Из коридора выскочил сразу — там уже целовались две трудно различимые тени.
Подумал, что неплохо было бы прибиться к музицирующим и спеть им что-нибудь эдакое, из будущего. Но тут вдруг услышал обрывок разговора о том, как злые власти вдруг, буквально за несколько дней, вывезли инвалидов-фронтовиков куда-то в лагеря.
В моем кабинете собрался небольшой Гайд-Парк. Открытое окно, переполненная пепельница, рюмки, бутылочка — куда без нее, родимой… И разумеется, пяток интеллигентных собеседников обоего пола, обсуждающие что-нибудь умное. Классика жанра, однако…
— Я тебе точно говорю, для увечных лагерь специальный построили, — горячился Рубин.
— Да не может такого быть, чтобы фронтовиков, да без вины — в лагерь! — возразил Мещерский, рубанув кулаком воздух.
— Может, может! У нас все могут, — не унимался Рубин. — Им, видите ли, не хотелось, чтобы инвалиды войны, вымаливающие милостыню, портили вид московских улиц, не ночевали на вокзалах.
Надо же, восхитился я, нет на них «кровавой гэбни»! Если верить воспоминаниям записных сторонников
