17 Октября 1952 года, пятница. Заседание Совета Социалистического Интернационала в Москве.
Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и горевать об упущенных возможностях. Вот и тащусь к секретному почтовому ящику, хотя погода такая, что приличный хозяин собаку на улицу выгонять бы не стал.
«Ах Арбат, мой Арбат, ты мое призвание», с нежностью пел Окуджава. Сегодняшним промозглым утром Арбат никаких нежных чувств не вызывает. Московская осень во всей красе. В покинутом мной городе — бархатный сезон, а здесь уже идет дождь со снегом. Набухшие влагой снежинки сразу тают. Кругом лужи и мокрая листва. Брусчатка скользит.
Хлюпают промокшие ботинки. И пальтишко у меня тоже явно не по сезону. Хотя, какая разница, в такую погоду промокло бы любое. Мокрые полы пальто, подчиняясь порывам ветра, звучно шлепают по промокшим до колена брюкам. В такую погоду хорошо сидеть дома, пить горячий чай, топить камин и слушать завывания ветра в дымоходе.
Я уже не обхожу лужи и особенно не выбираю дороги — все равно промок. Кепка надвинута чуть ли не на уши, воротник пальто поднят, но это не спасает от пропитанного влагой холодного ветра. Редкие снежинки прилипают к коже и сразу тают, стекая холодными струйками. Хорошо, что письма, замотаны клеенкой и спрятаны в кармане пиджака. Почему-то я не чувствую холода. Более того, от избытка адреналина время от времени накатывает волна жара. Вот и дом Пушкина. У следующего перекрестка надо повернуть направо, в мешанину кривых переулков, где меня ждет заветный почтовый ящик. Интересно, удастся ли мне сегодня вернуться домой?
Биение сердца отдается в висках короткими злыми толчками боли. Я не спал две ночи, а кроме чая и кофе в доме никаких стимуляторов нет. Поэтому и желудок тоже слегка побаливает. Бесчисленные чашечки кофе и черный как деготь чай не прошли безнаказанно. В общем, чувствую себя мерзко. Но сил на волнения нет. Есть только усталость. Двое суток я портил бумагу. Сначала писал, что приходило в голову, потом сходил на почту, прикинул, какой толщины пакет пролезает в почтовый ящик. Получилось, что не слишком толстый, листов так на пять-шесть. Начал сокращать текст. Получилось слишком кратко. Дописал. Потом снова сократил. И так раза четыре.
Хуже всего, что в той жизни я привык пользоваться текстовыми редакторами и их возможностями по части редактирования. Теперь я портил бумагу десятками листов, извел чуть ли не пузырек чернил, но в итоге все же написал устроивший меня текст. Но он все же оказался слишком велик, и письмо пришлось разделить на два конверта.
Вопрос о том, как заставить адресата поверить в серьезность информации, не стоял. Конец октября будет богат событиями. Англия взорвет свою первую атомную бомбу, Штаты — первую водородную, пройдут испытания грузового вертолета, Иран разорвет с Англией дипломатические отношения — простое перечисление этих событий с точной привязкой по времени — сильный аргумент для понимающего человека. Во второй части письма я писал то, что непосредственно касалось адресата и его семьи. Вот и посмотрим, как дело повернется.
На мгновение я пожелал, оказаться у этого треклятого синего ящика как можно скорее. Пожелал настолько сильно, что боль, стучавшая в виски, резко усилилась. Перед глазами появилась серая дымка. Мир укутался в серую пелену. Сделав еще пару шагов, я обнаружил, что уже пришел. Вот особнячок, вот и почтовый ящик. Странно. Но о странностях я подумаю позже. Сначала — дело.
Засунув моментально впитавшие мелкие капли воды конверты в узкую щель, развернулся и пошел обратно. Проверять наличие слежки счел излишним. Если против меня будут играть профессионалы, то шансов оторваться нет. Поэтому, не стоит дергаться. Будет то, что будет. Лишь где-то на краю сознания появилась и мгновенно пропало ощущение тревоги.
Задумавшись о планах на ближайшие дни, даже не заметил, как оказался у ближайшего к дому хлебному магазину. Уловив запах свежей выпечки, решительно потянул на себя дверь. Мучное и сладкое — первое дело после выброса адреналина! Значит, покупаем вон тот тортик, кулек сладких булочек, и еще коробку конфет Верочке. Она тоже сладкоежка.
Боже, что я творю?! Ведь клялся, что власть консультировать не буду, а делаю все наоборот.
… То, чего я не мог видеть. Вечером того же дня.
Мое письма дошло до адресата. Сейчас оно лежало на дубовом письменном столе, стоявшем под портретом Ленина, читающего «Правду». Хозяин кабинета уже ознакомился с его содержанием, встал и пару раз медленно прошелся по кабинету, держа в согнутой руке известную всему миру трубку.
Его очень интересовала личность отправителя, но из доклада следовало, что установить ее не удалось. Объектив
