у давно и безнадежно влюбленных людей. Я понимающе взглянул на него. Николай Александрович смутился еще больше.
-Очаруйте ее! Хотите, я вам сейчас стихи запишу? Только вот с музыкой — извините. Так, помню пару аккордов.
Затем я сел исполнять святое для любого времяпроходца дело — вспоминать стихи Владимира Семеновича.
Когда появилась Она, я не слышал — Дмитриев, сидя за маленьким кабинетным роялем, подбирал музыку к стихам Высоцкого, которые я вспомнил и записал для него. В этот момент он как раз пел:
-Если терем с дворцом кто-то занял…
Мы вдруг почувствовали ее присутствие. Для меня это было как касание лба холодной ладошкой. Что чувствовал Николай Александрович, я не знаю. Просто он вдруг смутился, скомкал пение, и захлопнул крышку рояля. Она стояла, прислонившись плечом к стене, и улыбалась.
Стройную фигурку танцовщицы совершенно не портила грубая ленд-лизовская летная куртка и мешковатая техничка. Наверное, на таких женщинах любая одежда выглядит как бальное платье.
Её глаза… Как описать их? Более всего они напоминали мне синий ледниковый лед, который я однажды видел в той жизни, карабкаясь на Гвандру. Гордая посадка головы. Высокая шея, красоты которой совершенно не портит узкий, как нитка шрам.
Увидев ее, я прекрасно понял Николая Александровича. А потом она улыбнулась нам той улыбкой, ради которой можно остановить тайфун, совершить революцию или сорвать с неба звезду, и произнесла:
— Здравствуй, Коля, здравствуй и ты, малыш!
На мгновение замешкавшись, я ответил:
-Здравствуй, Жар-Птица!
Ночь с 31 октября на 1 ноября 1952 года.
… Британское посольство. В уютном кабинете, отделанном дубовыми панелями, горит свет. Хозяин кабинета — истинный джентльмен. Это ясно с первого взгляда, стоит только посмотреть на его вытянутое лицо, тяжелую челюсть, оценить, сколько лет, и с каким старанием он ухаживал за усами. Залысины и длинный, крючковатый нос совершенно не портят его облика. Добротный костюм слегка устаревшего фасона подчеркивает респектабельность. Его никто не видит, он никуда не собирается идти, но ему даже в голову не пришло снять или слегка расслабить узел галстука.
Открою секрет — настоящая аристократия выше мелких условностей и дресс-кода. Так ведут себя слуги или откровенные мошенники. Этот джентльмен — не мошенник, он Чрезвычайный и Полномочный посол. Но в то же время, он слуга, до боли желающий быть аристократом.
С особо важными документами сэр Альвари любит работать ночами — меньше отвлекают. Он давно, еще будучи с 1946 по 1951 ‘политическим представителем’ в Японии, приучил себя спать в два приема, как было принято пару столетий назад, и находит, что это разумно и правильно.
Лучше всего ему работалось под утро. Не зря говорят, что в такие часы рукой человека могут водить сущности иного мира, а мысль обостряется настолько, что при должном упорстве жаждущий знания способен проникнуть в суть вещей.
Его задача одновременно и проще, и сложнее. Странные события последних недель не только требовали осмысления, Тайному Совету следовало доложить так, чтобы не вызвать недовольства августейших особ, а это немного затруднительнее, чем просто понять.
Не дают покоя мысли, что, даже став рыцарем-командором ордена святого Михаила и святого Георгия, получив звание рыцаря Большого Креста Ордена Британской Империи, он так и остался для владетельных особ всего лишь исполнительным слугой. А ЭТИ слугам ошибки не прощают, более того, норовят обвинить в том, что по скудоумию затеяли сами.
— Ну зачем, дьявол их забери, им надо было, чтобы посольство оказывало кузенам помощь в организации дворцового переворота?! В конце концов, хоть бы посмотрели, какой на дворе нынче век! Может тогда им не пришло бы в голову путать Сталина с Павлом!
Не хочется даже думать, что последует после того, как русские внимательно изучат бумаги, так любезно предоставленные им Бимом…
Джентльмен находится в явном затруднении. Он понимает, что при существующих правилах выиграть невозможно, хуже того, непонятно, как изменить эти самые правила, чтобы все снова выглядело благопристойно.
— Эти тупицы из Форин-оффис думают, что русские в очередной раз погрязли во внутренних интригах. Miserable dolts! Выдавать желаемое за действительное — глупо, даже если это сильное желание. Тем страшнее обмануться, — думал Чрезвычайный и Полномочный посол Гаскойн.
По большому счету, особых оснований для беспокойства не было.
— Бумаги, полученные этими комми у американцев, всегда можно объявить дешевой подделкой и встать в позу оскорбленной невинности. С такой проблемой вполне справится и рядовой клерк.
