Двадцатый — расчет окончен

рабочую и тренировочную одежду, обувь. Затем стрижка, помывка в душе и в медсанчасть на обследование.
– Опять сэ-стричься, – недовольно проворчал Оська, проводя ла­донью по коротким темным волосам.
– Вас постригут наголо. Таковы правила, – отрезал мужчина и монотонно продолжил наставления: – После обследова­ния ужин в столовой; далее размещение в казарме. Ни с кем из кур­сантов не раз­говаривать, никуда самовольно не отлу­чатся. Все во­просы только ко мне.
– А увольнения в город контрактом пэ-предусмотрены?
– За ворота этой школы вас выпустят в двух случаях: либо после ее окончания – через пять месяцев, либо раньше – на соседнее клад­бище.
– Это которое пэ-проезжали минуту назад?
– Совершенно верно.
– Кэ-красивое местечко, мне понравилось…
– Еще вопросы есть?..
В салоне воцарилось молчание…
Впереди показался еще один забор, отделяющий первый контур охраняемой территории от второго.
«Мля!.. Попали… – переглянувшись, без слов поняли друг друга приятели. – Ну, точно в колонию привезли. Строгого режима…»
Автомобиль ринулся к следую­щим воротам, а тяжелая створка с тем же лязгом и грохотом поползла обратно, навсегда закрывая до­рогу в старую и привычную для двух друзей жизнь.

Последний километр им приходилось судорожно хватать ртами воздух; шатаясь, еле переставлять ноги… И все-таки надо было дви­гаться к заветной цели – к финишной черте.
Наконец, преодолев ее, они все как один попадали на землю…
Да, кроссовки на ногах были легки и удобны, торсы не стягивали как на марш-бросках ремни от брюк и ранцев; из одежды на телах ос­тава­лись лишь трико от спортивных костюмов. Но каждый из них дав­ненько расстался с терпеливой и налитой идеальным здоровьем курсантской молодостью и столь же давно не испытывал подобных запредельных нагрузок.
– Щас бэ-блевону, – прохрипел Оська, с трудом перевора­чи­ва­ясь на бок.
Группа последнего набора только что финишировала, преодолев двадцатикилометровый кросс. Обессиленные курсанты учебного Цен­тра лежали на траве, сил не оставалось, но жуткое по напряжению ис­пытание, слава богу, завершилось.
Дорохов тяжело дышал, взирая в мутное бездонное небо; при­ятель про­должал причитать:
– Нас, мля, в училище так не г-гоняли и не мучили. Бэ-берегли, как пу­шечное мясо… А зэ-здесь так и норовят раньше вэ-времени на тот свет откомандировать.
Двадцать верст по ровной гаревой дорожке стадиона они пробе­жали бы запросто, но здешний маршрут для кросса действительно был сложным. Боль­шей частью дистанция проходила по пересечен­ной местности авто­дрома: по ухабам, взгоркам, заполненным грязной водой канавам. Лишь метров восемьсот с относительной легкостью приходилось пет­лять по асфальтовым «улицам» меж каменных и де­ревянных макетов домов – ими­тации городских кварталов. И так круг за кругом. Круг – два с поло­виной километра. Нигде не срезать, не передохнуть – через каждые двести-триста шагов маячили контро­леры или инструкторы с от­менной зрительной памятью и секундоме­рами в руках…
– Ну, ты как? – похлопал друга по спине Артур. – Блевать пере­думал?
– Я все равно отсюда сэ-сдерну, – прерывистым шепотом ото­звался тот.
– Все мечтаешь о Европе?..
– Куда угодно! В р-республику Чад, в Гондурас! Да чем так жить, лучше уж в Гэ-грузию вер­нуться!..
– Здесь предстоит мучиться пять месяцев, а в Грузии еще не из­вестно, сколько лет будут править амбициозные неврастеники.
Бывший старлей повернулся к товарищу и признался:
– Понимаешь, Арчи, я пэ-просто хотел бы зэ-знать: для чего меня так готовят и куда потом по­шлют подыхать…
Но очередная команда старшего инструктора прервала их беседу о смысле пребывания в Центре.
– Внимание, группа! – зычно гаркнул крепкий мужчина лет три­дцати пяти. – В колонну по два становись!
Сашка тяжело поднялся и, неверными шагами направился к тро­пинке, где уже вяло строились остальные курсанты. При всем своем взрыв­ном характере, к вопросам служебной дисциплины Оська от­но­сился с боязливым почтением.
Дорохов же исполнять команду как всегда не торопился. В нем разгильдяйство сидело с самого детства – упорное, сознательное и неискоренимое. Натуру не исправили ни годы учебы в Рязанском училище, ни продолжительные командировки в Чечню. Махровый пофигизм, исчезавший лишь на время боевых операций, когда требо­валась максимальная собран­ность, неизменно защищал нерв­ную сис­тему от стрессов и на войне и в мирные будни. Однако продвижение по службе такому офицеру было зака­зано. Командир взвода армей­ского спецназа; максимум – командир роты…