Двенадцатое заклятие

как долго меня не было. Почему вы меня обманули?
— Потому что знала, вы меня не послушаетесь, — сказала Мэри. — Знала, что вы все равно вернетесь, потому что вас слишком заботит, что о вас думают другие.
— Вы говорите совсем как Байрон.
— Не говорите так! — резко сказала Мэри.
Гнев был внезапным и страшным. Она была похожа на камышовую кошку, приготовившуюся к прыжку. Лицо покраснело, глаза расширились, зрачки сузились. Сквозь приоткрытые губы были видны зубы.
— Я совершенно на него не похожа, и вы никогда не будете мне говорить подобного. И вообще не называйте его имя при мне. Иначе… — И тут она заплакала. Прижала Люси к груди. — Простите меня. Ваши слова невинны, а мой гнев неоправдан.
Люси отодвинулась:
— Вам не нравится, когда вас с ним сравнивают, но вас, как и его, не заботит мое честное имя и репутация. Кто вам дал право решать, что они не стоят того, чтобы ими дорожить? Это моя репутация, Мэри. И я не собираюсь так легко ее портить. У меня нет средств, нет имени, нет положения. Я не могу жить как блудница в глазах общества. Я не так глупа, чтобы не понимать, что то, о чем думает общество, в конце концов станет правдой. Я буду противиться, но мне нужен хлеб, и в конце концов я стану той, о ком говорят люди.
— Нельзя навязать судьбу, которую ты не принимаешь, — сказала Мэри и широко улыбнулась, как гордая мать.
— Я благодарна вам за доверие, но я должна вернуться в Лондон. Поверните назад, пока еще есть время.
— Вам нельзя в Лондон, — сказала Мэри. — Там вскоре начнутся события, на которые даже вы не сможете повлиять. В Лондоне вскоре начнется хаос.
— Мои друзья в Лондоне, — сказала Люси.
— В Лондоне много людей, но ничего не поделаешь, — сказала Мэри. — Настало время для начала перемен. Это неминуемо, а революции не бывают мирными, спокойными и легкими. Хотелось бы, чтобы это было не так, но это невозможно. Революции должны быть кровавыми. Можете обвинять меня в жестокости, но люди, которые вступили в союз с ревенантами, готовы страдать за то, что считают благим делом, поэтому другого выхода нет. Я привела механизм в действие, и теперь мы бессильны остановить то, что начали. Остается только бежать от смерти и разрушения.
До какой степени это было метафорой, домыслом или чистым вздором? Люси не знала. Мэри не лгала ей, Люси была в этом уверена, но часто недоговаривала, когда ей это было выгодно, и Люси устала оттого, что ею манипулируют, переставляют, как фигурку на доске. Настало время принимать решения самой.
Не раздумывая, поддавшись импульсу, Люси вскочила, открыла дверцу экипажа и бросилась на траву. Приземление оказалось более жестким, чем она ожидала, и Люси почувствовала, что что-то острое впилось ей в щеку. Она ударилась рукой обо что-то твердое и закричала от боли, а потом покатилась по траве. Она катилась, и мир закружился, перед глазами мелькали зеленая трава, деревья и камни. Люси поняла, что выпрыгнула из экипажа на вершине холма. Где-то далеко был слышен крик Мэри, а затем жалобно заржали лошади. Люси все катилась и катилась с пугающей скоростью. Перед глазами мелькало серое небо, она скатывалась все быстрее и быстрее, и вдруг на нее снизошло странное спокойствие. Ей казалось, что она — центр вселенной, что все пути начинаются с нее и заканчиваются ею, но еще мгновенье, и ее голова расколется от удара о камень или дерево.
И тут она упала в ручей с ледяной водой. Хотела крикнуть, но легкие заполнила вода. Она била руками и ногами, не понимая, где верх, где низ, и только потому, что ручей оказался мелкий, ей удалось выставить голову из-под воды и с жадностью вдохнуть холодный воздух. Она закричала от радости и замешательства. Ее голова была всего в нескольких дюймах от копыта лошади.
Люси подняла голову и увидела крупного черно-коричневого жеребца, верхом на нем сидел и невесело улыбался мистер Олсон. У Люси потемнело в глазах.

Люси проснулась оттого, что ей было тепло. Во сне была холодная вода и грязь. Сейчас было сухо. Болели рука, спина и обе ноги. Лицо горело. Люси вспомнила, как выпрыгнула из экипажа Мэри. И вспомнила про мистера Олсона.
Она открыла глаза.
Возможно, у Люси и было какое-то представление о том, что она увидит, открыв глаза, но то, что она увидела, оказалось неожиданным. Она сидела на грубом самодельном деревянном стуле у огня в простом сельском доме с грязным полом и голыми стенами. Через окно она увидела, что на улице по-прежнему пасмурно. В доме свет был тусклым и призрачным. Платье просохло и стояло колом, все в пятнах и в засохшей грязи. Как и ее кожа. Руки сплошь покрыты грязью, так что трудно пошевелить. Более того, они были связаны у нее за спиной.
В другом конце