Дверь обратно

поседевшей бородой и отвесил низкий поклон.
— Спасибо пресветлым богам, что направили стопы твои, мудрейший Атей, к моей корчме. Что снедать изволите?
— А подай-ка ты нам, уважаемый Чаян, — Атей на мгновение задумался, — перво-наперво бескостного лебедя медового да гребешков петушиных пряженых, репу фаршированную, горох колодкой. А потом бы нам ботвинью с белорыбицей да ухи черной курячьей. Да еще б кулебяки об шести ярусов и яблочек к ней моченых. Девице моей сбитень-жженку, а мне — питного меду.
Хозяин поклонился опять и тут же отдал распоряжение подбежавшему парнишке со слегка раскосыми глазами.
— Скоро косуля поспеет, — он кивнул в сторону очага, — не побрезгуйте, отведайте.
Атей кивнул и вопросительно посмотрел на меня.
— Вы это все съедите? — спросила я.
— Ровно столько, сколько чрево примет. Брюхо надо насыщать, а не пресыщать, — и он приподнял одновременно указательный палец и левую бровь, видимо надеясь этой пантомимой подчеркнуть значимость своего тезиса.
Минут через пять весь стол был уже заставлен яствами. Всяческим плошечкам, мисочкам и расписным ковшикам было явно тесно на нашей столешнице. Народ в корчме тоже прибывал, и скоро свободных мест не осталось вообще. Обслуга бегала промеж столов с невероятным проворством. Народ много ел, часто пил, но не было видно ни одного непотребно пьяного. Скорее, все были слегка навеселе. Но постепенно мерный гул голосов стал приобретать какую-то тревожную окраску. На лицах присутствующих появилась печать праведного гнева. Некоторые столы сдвинулись вместе, образовав нечто П-образное. И вскоре корчма стала чем-то неуловимо напоминать производственное собрание времен черно-белого российского кино социалистической эпохи.
Прислушиваясь к разговорам, я постепенно поняла, что все обсуждают страшное, противное богам преступление, свершенное в гончарной стороне, суть которого от меня все равно ускользала. И только когда парламентеры обратились к Атею с просьбой попросить богов указать им злодея, я, наконец, поняла, чем так возмущены народные массы. Оказывается, два дня назад у гончара Добрана с северного околотка кто-то спер охабень новый. В чем заключался ужас преступления, я, честно говоря, не очень уловила. Поэтому спросила шепотом, что за охабень такой, из-за которого столько шума? Оказалось, что охабень — это просто какая-то верхняя одежда, навроде плаща с длинными рукавами, но более ничем, кроме этих самых рукавов, не ценная. А народ бучу поднял, потому что воровства отродясь в городе не бывало.
— Это что ж получается? В родных избах скоро жить страшно будет? — кричали самые горластые. — Еще, может быть, прикажете на запоры двери закрывать в родном-то краю?
А ведь и правда, за все время нахождения в Гиперборее я не видела ни одного замка ни на дверях, ни на сундуках! Наивность народа умиляла, но, сколько я ни силилась, ну вот нисколечко меня не потрясал «ужас» произошедшего. Ну, поперли вещичку и поперли. А может, сам куда-нибудь по пьяни засунул? Потом, вспомнив, что я вроде как ответственна здесь ни много ни мало — за ровно половину души присутствующих, попыталась (усилия прошли даром!) устыдиться. А народ тем временем продолжал бесноваться. Теперь в разговор вступили подошедшие бабы, что никак не способствовало урегулированию обстановки. Так бы шум и не утих, если бы около прилавка не появился гусляр.
Хорош был гусляр — ничего не скажешь. Светло-русые волосы до плеч перехвачены серебряным обручем с ярко-синим камнем посреди лба. Вышитая рубаха до колен опоясана таким же серебряным подхватом со всякими свисающими фигурками. Широкие бархатные серые штаны заправлены в ярко-красные сафьяновые[39] сапоги. Сел он на лавку возле прилавка, огладил бороду, провел рукой по гуслям — мягкие журчащие переливы пролетели над нашими головами и отразились от стен. Горластый мужик, выступающий одним из противников замков на Руси, поднес музыканту ковш хмельного меду. Тот, не торопясь, выпил, огладил теперь уже усы и опять тронул струны инструмента.
— Ну что спивать будем, други мои? — красивым густым голосом спросил он. — Душевного чего аль плясового?
— Душевного, душевного давай наперед, — раздались редкие выкрики, — про Любораду-красу и Добровеста-витязя.
Весь народ с энтузиазмом поддержал эту идею.
Гусляр запел, неторопливо пощипывая струны и время от времени встряхивая русой головой. Но подробности любовной истории остались мне неведомы, так как в ушах вдруг тихо зажужжало, и я услышала, что кто-то меня зовет. Такой тоской и болью был наполнен этот зов, что сердце рванулось, и… Я увидела встреченную недавно нами вечерницу. Она была такой же, как на