Чего только не бывает на войне… Очевидцы говорят, что слышали, как солдаты пели песни Высоцкого за двадцать лет до его рождения. Что это было — галлюцинации от нечеловеческого напряжения или прорыв в другую реальность? Тема, которая легла в основу этой книги, удивит даже самых преданных его читателей.
Авторы: Бушков Александр
с Урала. Деревня большая, способная дать фору иному райцентру, даже со школой-семилеткой, куда ходили детишки еще из трех близлежащих деревень, поменьше. И располагалась она не в такой уж глухомани. И все равно — деревня.
Понимаете ли, тут есть своя специфика. Деревенские мальчишки, разговаривая меж собой, затрагивают много таких тем, о которых у их городских сверстников никогда и речи не заходит. Тут вам и нечистая сила, и прочая чертовщина, вроде русалок, леших и овинников с банниками, тут и встающие из могил мертвецы, и подозрения насчет какой-нибудь старухи, что она — ведьма. И многое другое, как говорится, из той же оперы. Вот вы где детство провели? В райцентре? Бывали у вас со сверстниками подобные разговоры? Вот видите, никогда. Хоть и маленький, но город.
В деревне по-другому. И от старших приходилось кое-что услышать. Вообще-то ни сам я, ни мои тогдашние друзья сами ничего такого не видели, хотя некоторые и врали, будто им случалось. Вот в прежние времена, говорили порой старики, не так уж и редко случалось — а потом как-то незаметно сошло на нет. В нашей деревне, в отличие от некоторых других, как-то не было при мне колдунов (которые в других местах сплошь и рядом нисколечко не таились, наоборот, авторитет и уважение себе зарабатывали), не имелось и старух, подозреваемых в ведьмовстве, — а вот в парочке соседних деревень, мы знали от тамошних мальчишек, как раз бывало…
К чему это я? Да к тому, что ко многим таким вещам отношение в городе и в деревне абсолютно разное: то, о чем городской мальчишка ни разу не заикнется, деревенский с ранних лет привык подолгу обсуждать с друзьями-приятелями. Если можно так выразиться, мы, деревенские, росли в другой атмосфере. Хотя я после семилетки заканчивал десятилетку в райцентре, а потом — и военное училище в области, кое-что, прекрасно помнившееся с детства, слишком глубоко въелось…
Нет, я вовсе не хочу сказать, будто верю безоговорочно. Просто все дело в той самой другой атмосфере, в которой я рос. Пожалуй, сформулировать это можно так: удивился я происшедшему гораздо меньше, чем удивился бы мой городской сверстник. Вот, пожалуй, так…
Когда я в отпуске, уже после войны, проехал к себе в деревню, так и подмывало поговорить о ней по душам. С кем-то из мужиков, понятно. Отец у меня погиб в сорок втором под Севастополем — до войны не служил срочную, но был, как говорится, ровесник века, его год попал под призыв.
А вот дед, отцов отец (дед по матери еще лет за десять до войны погиб на охоте — не совладал с очередным медведем, хотя тот у него был не первый) был живехонек и крепок. Еще семидесяти не исполнилось, года полтора воевал в первую мировую, заслужил солдатского Георгия четвертой степени и той же степени Георгиевскую медаль. Когда я приехал, они у него красовались на выходном пиджаке. Тогда уже вышел широко не публиковавшийся, но многим известный указ, который разрешал фронтовикам царского времени открыто носить солдатские Георгиевские кресты и медали.
Сели мы с ним за рюмку, и я в конце концов рассказал все, как было. Он ничуть не удивился, сказал:
— Это бывало. В старые времена больше, потом как-то незаметно отошло…
— Ну, это-то я и сам сколько раз слышал… — сказал я. — А вот почему — в Венгрии? Черт знает как далеко и от наших мест, и вообще от Советского Союза.
Он пожал плечами:
— Мало ли как оборачивалось. Случалось, и далеко от наших мест. Я тебе раньше не рассказывал… У нас во взводе, на сугубо немецкой земле, был случай с одним унтером. Ночью его, прямо а траншее, разбудила мать-покойница и стала уговаривать: сынок, уйдем отсюда! Он послушался, отошел от траншеи, не особенно далеко, но все же… И пяти минут не прошло, как прилетел немецкий «цеппелин» (они, в отличие от тогдашних аэропланов, и ночью летали частенько, за милую душу), сыпанул на позиции осколочных. Особенных потерь не было, с дюжину раненых, и все. Но вот одна бомбочка легла аккурат в траншею, где унтер спал. И разорвалась аккурат на том месте, где он спал. Его соседей с обеих сторон осколками посекло так, что в госпиталь отправлять пришлось, один потом вернулся, а другому руку оттяпали. И если бы унтер там и остался спать, его бы разнесло в клочья — в точности как и тебя, не приди она. Он потом клялся и божился, что все так и было. Очень многие, и я тоже, ему верили — в солдатах деревенских было ой как много, во все времена…
— Погоди, дед, — сказал я. — Мать-то у меня жива! Или… или она в детстве выглядела именно так, как я тебе описал?
В городе я бы таких разговоров не вел. Но это ж деревня, родина моя…
На сей раз он ненадолго задумался. Потом сказал:
— Вот уж нет. Мать у тебя, сам прекрасно знаешь, чернявая и никогда белявой не была. Когда была девчонкой, волосы еще в одну косу
