Дверь в чужую осень

что в наряде прямо не запрещалось (поди проконтролируй), но и не приветствовалось. Когда поняли, что полностью взяли себя в руки, провели недолгий военный совет, чисто как мужики с мужиками, без оглядки на командира и подчиненных. Всех, конечно, слегка потряхивало, но всё же на истерику и пустую болтовню не сбились, сказывалась выучка (даже Бой вскорости почти успокоился). Довольно быстро единогласно было решено: начальству об увиденном не докладывать, и вообще никому ни словечка. Никто не поверит, как бы мы и сами не поверили. Выкурили еще по одной и прежним маршрутом двинулись дальше, выполнять поставленную задачу, а что еще прикажете делать? Служба есть служба, что бы диковинное там ни летало…
Вот и все. Объяснения у меня как не было, так и сейчас нет. И никакого такого «проклятья» на нас, если обдумать прошедшие годы, не обрушилось. Меня через год, когда война уже началась, отправили на краткосрочные офицерские курсы, получил я один «кубик», и назначили меня с повышением на другую заставу, не так уж и далеко от прежней. И никак не походило, чтобы моя легкость от меня отвернулась: в конце сорок второго получил Красную Звезду, в сорок третьем, когда петлицы меняли на погоны, был уже лейтенантом, в сорок четвертом получил вторую «Отвагу», до сентября сорок пятого ранен был только раз, и то легко, к тому времени уже был женат, сынишка уже ходил. Ну, а в сентябре, когда наши наконец-то двинулись вломить японцам за все хорошее, мы двинулись следом чистить тылы — и снова у меня обошлось в наилучшем виде: пулевое ранение в левое предплечье, навылет в мякоть, довольно далеко от кости, вторая Красная Звезда и медаль «За победу над Японией». В сорок шестом стал начальником заставы в том же пограничном округе, да так на этой должности прослужил — совсем другая стала граница, в сто раз спокойнее, ничего похожего на прежнее. В отставку вышел капитаном, имея двадцать шесть лет календарной выслуги — нам же не засчитывали, как фронтовикам, год за три, несмотря на то, что нам все эти годы приходилось жарковато. Разве что месяц боевых действий против японцев засчитали за три. К слову… Я бы послужил еще, но так уж сложилось… Не то чтобы меня выталкивали в отставку, просто однажды поговорили по душам. Я и сам все понимал: настали другие времена, появилась новая техника, и мне, несмотря на весь опыт, трудновато приходилось на должности с моими-то довоенными десятью классами и краткосрочными офицерскими курсами. Молодые офицеры приходили пусть и без опыта, но их образование было почище моего скудного. Я от них отставал, что и сам прекрасно понимал. Предлагали, правда, перейти в штаб пограничного округа, но я отказался, очень уж заурядная была должность, сводившаяся к подшиванию бумажек. Еще одиннадцать лет прослужил военкомом, сначала в районе, потом в городе. Вырастил двух сыновей, за которых мне не стыдно. С женой все было гладко. В общем, никакого такого «проклятья». И у ребят, я знаю, все сложилось нормально.
Мои соображения? Да особенных и нет. Единственный раз случилось такое. Правда, я и до того, и после слышал от стариков-таежников, что им порой маячило всякое, не вполне и укладывающееся в исторический материализм. В принципе, после того, что попалось на той тропке, я им верю… И что с того? Ничего это не меняет, ни на что не проливает света. Ходили слухи про одного пожилого корейца, якобы он что-то такое умеет, но никакой конкретики, так, пересуды стариковские. А весной сорок первого он пропал с концами — то ли арестовали, то ли подался за кордон к маньчжурам и самураям.
Вообще тема интересная… Прожив-прослужив столько лет в тайге, не то чтобы начинаешь верить в нечистую силу и прочую чертовщину, просто… Как бы это… Признаешь потихонечку, что в наших местах случается порой нечто такое… не вполне и умещающееся в те самые обычные рамки, сплошь и рядом за них выходящее. И давненько это тянется.
Возьмем Арсеньева, того самого, путешественника и писателя, да к тому же офицера старой армии. Читали? Только две и мельком? А я вот прочел все и перечитывал не раз — о наших местах ведь писал. Так вот, в наших местах он и умер в тридцатом. Сам я никогда не встречался с ним, но, так уж вышло, знал его давнего знакомца. Интересный был человек. Родился в восемьсот восьмидесятом, до революции служил в пограничной охране, потом ушел к партизанам, когда Гражданская кончилась и на Дальнем Востоке стали организовывать пограничные войска (в РСФСР существовавшие с восемнадцатого года), его зачислили туда на службу. Вот только то ли в тридцать пятом, то ли в тридцать четвертом, точно уже не помню, вышел приказ Ягоды: очистить штаты НКВД от всех «бывших». Его отправили в отставку, но не арестовали, обошлось, так и дожил спокойно, умер в пятьдесят пятом. Но до того лет несколько был