Чего только не бывает на войне… Очевидцы говорят, что слышали, как солдаты пели песни Высоцкого за двадцать лет до его рождения. Что это было — галлюцинации от нечеловеческого напряжения или прорыв в другую реальность? Тема, которая легла в основу этой книги, удивит даже самых преданных его читателей.
Авторы: Бушков Александр
попадется…
С винтовкой в перестрелке, да еще ночной, как раз гораздо сподручнее, чем с наганом. Но я как-то машинально вынул наган и отдал ему. Керим положил винтовку, засунул наган в карман галифе и обнадежил:
— Если все пройдет гладко, я быстренько вернусь…
Повернулся и зашагал в темноту. Фигура его выделялась четко, заслоняя звезды, крупные, яркие, горевшие до самого горизонта, — но все меньше и меньше, он уходил быстрым шагом.
И только когда он окончательно пропал из виду, с меня словно какое-то наваждение свалилось, чуть не взвыл и принялся себя костерить последними словами. Что я такое допустил? Разрешил уйти неизвестно куда, да еще наган отдал! Что со мной такое случилось? Странно очень.
Я и мысли не допускал, что он может уйти к немцам, — не тот парень, давно к нему присмотрелся. Но мало ли что? У него могли попросту мозги съехать, решил, что добудет в безлюдной степи без единого ручейка еду и воду — и будет блуждать неизвестно где, пока обязательно не заблудится. Хорошо же я буду выглядеть: разрешил подчиненному уйти неведомо куда, да еще отдал ему личное оружие. Если он таки сгинет, если выйдем к своим, и об этом станет известно начальству или особистам — на меня в горячке тяжелого времени могут собак навешать… Обморочил он меня, что ли? А ведь никогда я не верил в такие штучки…
Как легко догадаться, я долго места себе не находил. То и дело поглядывал на часы, они шли нормально, но казалось, будто остановились…
Минут через сорок в той стороне, куда он ушел, — я с нее глаз не сводил — показалась фигура, заслонявшая звезды, она росла, приближалась неспешной походкой, — и, когда подошла довольно близко, можно было уже рассмотреть, что обе руки у нее заняты какой-то объемистой ношей. Я, конечно, окликнул тихонько, для порядка: «Стой, кто идет?» Керим так же тихо отозвался.
Подошел ко мне. В одной руке у него был какой-то узел, в другой большущий кувшин литров самое малое на пять, пузатый, с высоким узким горлышком и удобной для переноски ручкой. Поставки его на землю, Керим сказал буднично:
— Вот, все, что удалось раздобыть, — и протянул мне ручкой вперед наган. — Извините уж, товарищ комод, пришлось потратить два патрона. В воздух. Тяжелый там народец, не сразу удалось с ними добром…
Самое интересное, я не кинулся с расспросами, хотя это и было крайне удивительно: откуда все? Что за такой тяжелый народец, для вразумления которого пришлось в воздух стрелять? Отчего-то ни малейшего желания не возникло ни у меня, ни у остальных. Может, еще и оттого, что горловина узла — не завязанная, а попросту скрученная в жгут, помаленьку развернулась, и оттуда так одуряюще пахнуло свежеиспеченным хлебом… Я спросил только:
— В кувшине что?
— Сок, — сказал Керим. — Я тут прихватил пиалушку, чтобы было из чего пить…
И достал из кармана галифе что-то и в самом деле похожее на глубокую пиалу — я их насмотрелся в Ташкенте. Вот это он умно придумал: если пить из горлышка, глотками, начнутся нелады: глотки у всех разные, придет кому-то в голову, что другой выпил больше, — вот вам и мелкая ссора, совершенно ненужная в нашем пиковом положении…
— Сначала — попьем, — распорядился я. — По одной, не увлекаясь…
Керим вытащил длинную деревянную затычку, наклонил кувшин и подал мне первому, как старшему по званию. Пиала была большая, из таких не пьют, а едят суп или второе, не меньше чем пол-литра вмещается. Я ее осушил, не отрывая от губ, стараясь не пролить ни капельки. Действительно, больше всего походило на фруктовый сок, без лишней сладости, скорее уж с кислинкой, как сливовый, но вроде бы и не совсем сливовый… Ужасно хотелось еще, но я сдержался, сам отдал приказ — по одной. Следовало быть экономнее.
Когда все напились, я развернул узел — там кучей лежали большие толстые лепешки, примерно одной величины. Бог ты мой, как от них пахло! Кишки сами собой зашевелились. Но и тут следовало соблюдать умеренность. Я сосчитал — десять. Отомкнутым штыком начал их резать пополам, стараясь, чтобы половинки вышли одинаковыми. Толстые, в два пальца, поджаристые, но нисколечко не подгорелые — белый хлеб, мягкий, духовитый… Роздал по половинке, смолотили мы его вмиг. И на душе повеселело. Мало, конечно, каждому досталось, казалось, я бы один быстро уплел весь десяток и кувшин опростал до донышка, но следовало приберечь и на завтра. А то и растянуть завтра на два раза, впереди полная неизвестность…
Никто так и не задал ни единого вопроса.
Я, как повелось в эти дни, выставил часового, оставшимся двум велел укладываться спать, предупредив прежде, в какой последовательности они будут часового сменять, а сам отошел с Керимом на десяток шагов. Спросил, не мешкая:
— Откуда это все?
