Дверь в зеркало

– Не было матери у него, – с легким раздражением сказала наконец дворничиха.
– Что значит – не было? – вступил участковый. – Мать у всех людей есть.
– А у него не было.
– Ну что за чушь вы говорите, женщины! – укорил участковый. – Ну, умерла она родами, и что такого?
– Да говорю же, не было у него матери! Никто ее никогда не видел! – дворничиха начала злиться.
– А Семена Юрьевича, что же, мужчина родил? Сотрудник НКВД Юрий Семенович? – саркастически предположил участковый. Антона же вся эта ситуация начала забавлять.
– А вот хотите – верьте, хотите – нет, – загадочно сказала дворничиха. Она уже докурила, поискала, куда бросить окурок, и, не найдя, скомкала окурок в ладони и спрятала в карман. – Про мать никто никогда не слышал.
– Да ладно, – отмахнулся участковый. – Ну, взяли его из приюта, ну и что такого?
Тетки опять переглянулись.
– Да какой там приют, – махнула рукой матрона. – Ни из какого приюта его не брали. Вы посмотрите, они с Юрием Семеновичем – одно лицо! Его это был сын, родной!
– И принес его Юрий Семенович из роддома, мне мать говорила, – поддакнула дворничиха. – Ему недели не было, мальцу.
– Слушайте, ерунду какую-то вы говорите, – рассердился участковый. – Ну как мог сотрудник НКВД принести домой ребенка из роддома? И что он с ним делал? Грудью кормил в перерывах между допросами?
– Зачем? – не сдавалась дворничиха. – Зачем – грудью? Он кормилицу нанял. Она восемь лет и прожила у Юрия Семеныча, до того, как забрали его. А как забрали, платить ей некому стало, вот она и съехала.
– Так она и была матерью, – предположил участковый, но опять попал пальцем в небо. Дамы зашикали.
– И ничего подобного! – это дворничиха вступилась за тайны семьи Годлевичей. – Юрий Семеныч к матери моей пришел, попросил найти кормилицу, чтобы и няней поработала. Мать ему и нашла хорошую женщину, из одной деревни с ней. Та как раз на заработки приехала, у ней у самой в деревне трое ртов оставалось, и последний грудной, вот она кормилицей и устроилась.
– Как это? – не понял Антон. – У нее у самой грудной ребенок, и еще двое, а она в город на заработки?
– А вот так, миленький, – усмехнулась матрона. – В деревне-то с голоду пухли. А так она на старшую девочку младшеньких оставила, а сама им на прокорм зарабатывала. А что она еще могла?
Антон представил это, и ему стало не по себе. Ему, как и всем людям, казалось, что мир всегда был устроен так, каким его видит он сам. Все жили в больших отдельных квартирах, ездили отдыхать на юг, и всех на ночь целовала мама. А оказывается, люди пухли с голоду, и матери кормили чужих младенцев, чтобы заработать на пропитание своим, которых не видели годами…
– Так что же, она своих детей восемь лет не видела? – спросил он у дворничихи. Та задумчиво на него посмотрела.
– Зачем восемь лет? Они раза три… Нет, четыре, приезжали к ней. Повидаются – и назад, она им гостинцев соберет.
– Ладно, мы отвлеклись, – вмешался участковый. – Как зеркало-то поперли? Женщины, колитесь.
Но обе женщины поджали губы. Они ничего не видели и не слышали, и не надо их пугать.
Антон же, в отличие от участкового, не считал, что они отвлеклись. Разгадка всех смертей перед зеркалом, которое, к тому же, имело свойство таинственно исчезать с места происшествия, крылась именно там, в прошлом. В тридцатых годах, а может, и еще раньше – в начале двадцатого века, а может, и во временах Медичи, во дворце, откуда родом это зеркало. Зеркало-убийца.
Поэтому он решил вернуться к родословной семьи Годлевичей.
– А вы говорите, Семен Юрьевич был на отца похож? – обратился он к матроне. – Вы отца видели?
Матрона, колыхнув бюстом, снисходительно посмотрела на него.
– Конечно, юноша, я вам кажусь анахронизмом, – терпеливо ответила она. – Но мне не так уж много лет, и я еще могу увлечь мужчину…
Участковый покосился на шелковый халат, а дворничиха прыснула.
– Да вы не обращайте внимания, она комедию ломает. Актриса она, на пенсии!
– Актриса? – удивился Антон. – А где вы играли?
– На областной сцене, – небрежно уронила матрона. – Вела кружок в ДК. Конечно, я старше Фимочки, – она ласковым кивком головы показала на свою соседку, и Антон в это самое мгновение понял, что у каждой из этих женщин больше никого нет, кроме, разве что, неопрятного коммунального кота, что живут они душа в душу, и что греют их общие воспоминания о собственной молодости, проведенной вот тут, в этом доме. Ему вдруг стало жаль их прямо до слез, но он отнес этот порыв эмоций на счет своего болезненного состояния.
– Но старше всего на год. Я тридцатого года, – продолжала матрона. – И мы с матерью вселились