Дверь в зеркало

ту же букву, они с сестрой так и не узнали, фамилия Анны была им неизвестна.
Годлевич был осужден на десять лет и в сорок восьмом году, весь седой и согбенный, без пальцев на правой руке, пришел в архив НКВД получать выписку из приговора для прописки. Екатерина Модестовна тогда работала уже не в машбюро, а в архиве. Они встретились и с трудом признали друг друга, поначалу он вообще не понял, кто она такая, потом принял ее за сестру, за Ангелину, хоть не так уж они с сестрой были похожи.
Она привела его домой, они втроем поплакали, и он остался ночевать в их крохотной комнатенке. Так они и жили некоторое время, втроем, как родственники, старательно избегая упоминаний о ребенке. Ангелина боялась спросить, а Годлевич, видимо, не хотел рассказывать обесчещенной им девушке, как жестоко они с Анной тогда поступили. Так поначалу думала Катерина, пока не стала замечать странностей в поведении Годлевича. Они показали его врачу и выяснилось, что Годлевич просто не помнит некоторых обстоятельств своей жизни. Врач объяснил им, что существует такая болезнь, ретроградная амнезия, когда больной не может без ущерба для психического состояния вспоминать о трагических моментах своей жизни, и чтобы защитить психику от перегрузки, мозг стирает память об этих событиях.
Годлевич просто не помнил про ребенка и про то, где он жил до осуждения, и про то, сколько времени продолжались его отношения с Анной и чем закончились. Сестры ему не могли помочь вспомнить об этом, потому что домой к себе он их не водил, а Анну они не видели и не слышали о ней с тех самых времен, когда одна из них лишилась ребенка. Ангелина, к слову, даже не узнала, кто у нее родился, девочка или мальчик, дитя унесли, как только оно закричало, а знакомые Аннины акушеры словно воды в рот набрали.
Конечно, будь Ангелина постарше и по-опытнее, она не позволила бы поступить с ней подобным образом; но что спрашивать с шестнадцатилетней девчонки, хлебнувшей пьяного воздуха сексуальной свободы и поплатившейся за это пустотой в сердце и одиночеством вековухи?
А потом, в сорок восьмом году, она инстинктивно избегала вопросов о ребенке. Все давно забылось, и ковырять старую рану не хотелось. Правда, они с сестрой тайком съездили по адресу, указанному в выписке из приговора, но там в подъезде сидела привратница, дом был солидный, и их даже в парадную не пустили. Ну и пожалуйста, подумали они, и больше к этому не возвращались.
А жить втроем в одной комнате становилось не совсем удобно; кончилось тем, что Годлевич с Катериной пошли в ЗАГС и расписались, но фамилию она сохранила свою. Брак этот был чисто номинальным, просто ради приличия, чтобы соседи не косились. Рано состарившийся Годлевич, ставший в зоне инвалидом – циркулярной пилой отрезало пальцы, и ранее-то не отличавшийся легким характером, а теперь и вовсе замкнувшийся, уже не был завидной партией. Но сестрам было его жалко…
О супружеских отношениях не было и речи, сестрички просто ухаживали за первым и единственным на всю жизнь мужчиной одной из них. Ухаживать пришлось недолго, в пятьдесят первом году он прилег перед ужином – и встать не смог. Впал в забытье, бредил и через несколько часов умер, сердце не выдержало.
А незадолго до этого пришел домой сам не свой, долго отмалчивался, потом сказал, что встретил на улице старого знакомого, Эдуарда, и узнал от него много интересного. Что именно, он сестрам так и не сказал, но явно был поражен услышанным. А потом, в бреду, все время твердил про какое-то зеркало.
Невеселая у них вышла беседа, подумал Антон, когда они с Таней вышли на улицу. Летел тополиный пух, накрывая лужи, оставшиеся после ночного дождя, и Антону показалось, будто они провалились во времени. Вокруг было безлюдно, старые дома, построенные еще в девятнадцатом веке, равнодушно смотрели на них мутными окнами, а продукты современного элитного градостроительства, появившиеся на месте пустырей, вида не портили, поскольку похожи были на своих дореволюционных собратьев, как две капли воды. И только яркие, блестящие, как леденцы, иномарки, припаркованные возле арок, указывали на то, что на дворе двадцать первый век. Хотя, наверное, вот так же и в четырнадцатом году, и в восемнадцатом, и в тридцатом, и после войны летел пух, цепляясь за платье прохожих, и девушки влюблялись в мужчин намного старше их, и разбивались сердца, и от судеб защиты не было никому…

Голова у Антона шла кругом. Чем дальше, тем больше интересного они узнавали, но ничего не прояснялось, а наоборот, запутывалось еще больше. Под впечатлением от услышанного из уст сестер Покровских они совсем забыли расспросить про Герарда Васильевича Полякова, но Антон подумал, что еще вернется в эту тихую