Дверь в зеркало

тут написано, что после смерти Полякова зеркало забрали в ГПУ. Это так?
– Наверное, – поколебавшись, ответил Антон.
– Как же оно снова оказалось у Паммеля? Я видел его в семьдесят втором году, еще студентом, Эдуард Матвеевич у нас преподавал, правда, недолго.
– Пока нам это неизвестно, – Антон заговорил более уверенно. – А что вы можете сказать по поводу обстоятельств, здесь описанных?
– Хм-м… Видите, тут указано, – доцент ткнул пальцем в газетные строчки, – что за зеркалом находился источник света, лампа. Видимо, Поляков был нетрезв, и испугавшись изображения, появившегося в зеркале, разбил лампу.
– Думаю, что он знал секрет зеркала и сознательно вызывал изображение, – возразил Антон.
– Вот так? Думаете, так было? – доцент с интересом взглянул на Антона. – У вас есть основания так считать?
– Есть, – подтвердил Антон. – Меня интересует природа явлений, которые описаны со слов соседей. У них-то в комнате что происходило с зеркалом?
Доцент снова склонился к заметке.
– Ага, – удовлетворенно сказал он. – Ну что ж, все ясно. В этой квартире перегородка между комнатами могла быть чисто символической. Знаете, как делили старые большие квартиры, когда коммуналки плодили? Могли фанерную перегородку посреди большой залы залепить, и пожалуйста, живите и наслаждайтесь жизнью. Я сам в такой с мамой прожил тридцать лет, в косой клетушке, где слышимость стопроцентная. Страдали, а ничего поделать не могли. Так вот, а если была анфилада комнат, то между комнатами двери обоями заклеивали, вот и вся недолга. А может, там вообще между комнатами цельной перегородки не было, и зеркало использовали в качестве перегородки, – он задумался, потом продолжал. – Если зеркала стояли друг к дружке тылом или просто на одной линии в разных комнатах, то подсветка зеркала, которое было у Полякова, могла спровоцировать свечение зеркала в другой комнате, и изображение женщины в шляпе спроецировалось на задник чужого зеркала. Вот и все. Понятно?
– Не очень, но я вам верю. Спасибо.
– Что вы, не за что. Я сам узнал много интересного, – высоким голосом воскликнул доцент, отирая обильно струящийся по его лицу из-под повязки пот. – Боже, как тут жарко! Я вам больше не нужен?
– Спасибо огромное, Владимир Абович! – от души сказал профессор. – Проводить вас в палату? – он привстал, изъявляя готовность действительно проводить гостя.
– Что вы, что вы, не беспокойтесь, я сам дойду, – остановил его толстяк.
Он тяжело поднялся и направился к двери. На пороге остановился и обратился к Антону.
– Извините, не запомнил вашего имени-отчества… Так это зеркало у вас есть? Оно найдено? И на него можно посмотреть?
– Найдено, – ответил Антон. – Но посмотреть пока нельзя, его еще исследуют эксперты.
– Боже мой, боже мой! Как интересно! Но вы разрешите потом с вами связаться? Может быть, этот экспонат можно будет передать в наш институт? Это ведь реликвия, подлинная реликвия!
– Я постараюсь сделать все, что от меня зависит, – пообещал Антон, абсолютно в этом не уверенный.
Дверь за шумным и потным доцентом закрылась, и профессор подсел поближе к Антону, похлопав его по руке.
– А?! Как я тебе помог? – торжествующе воскликнул он. – У нас в Греции все есть! Ну, а мне-то дай почитать эту вырезку. Говоришь, двадцать третий год? С ума сойти!..

На следующее утро к Антону прорвалась мать.
– Это черт знает что! – кипела она, усаживаясь на кровати у сына. – Кордоны понаставили, мать родную не пускают. Коновалы чертовы!
В таком состоянии Антон мать никогда еще не видел. Он даже испугался поначалу, но застав ребенка не при смерти, а абсолютно живым и относительно здоровым, она постепенно стала успокаиваться, и увидев это, Антон успокоился и сам.
– Ну как ты тут, зайчик мой? – спрашивала мать, с нежностью глядя на него, и Антон почувствовал глобальную защищенность от всех опасностей. Подумать только, ведь было время, когда он бурно реагировал на любое сказанное ею слово, ершился по каждому пустяку и даже не хотел выходить вместе с ней на улицу, и вовсе не из-за того, что стеснялся ее внешнего вида, наоборот, выглядела она всегда на сто миллионов. Просто мальчишеский нигилизм; хотя это было уж совсем по малолетству.
Слава Богу, что хоть сейчас он понял: ему с матерью повезло так, как может везти человеку только раз в жизни. Она, безусловно, личность, и кроме того, что он ее любит и даже испытывает к ней какую-то щенячью нежность, он еще и гордится ею. Правильно сделал отец, что предпочел ее этой надменной Одинцовой, правильно.
Он и сам не знал, почему он вдруг испытал жгучую неприязнь