Дверь в зеркало

к Одинцовой. Может, потому, что увидев мать, понял, как он к ней привязан, и вспомнил, как она расстраивалась, услышав про Одинцову и признавшись, что у его отца был с той роман. Да к тому же новость о том, что Антонина Григорьевна в девичестве – Наруцкая, не прибавила Антону к ней симпатий.
Интересно, а у Одинцовой дети есть?..
Мать наконец насмотрелась на него; Антон вдруг заметил, что в последнее время она совсем перестала его касаться, а раньше ведь все время с нежностью теребила его макушку, ерошила волосы, обнимала, гладила по плечам… Это, наверное, из-за того, что в отрочестве он в штыки воспринимал ее ласковые прикосновения, дергался, грубил, вот она и перестала давать ему повод для недовольства. А теперь ему так хочется, чтобы вернулись эти детские ощущения ласковых маминых рук…
– Мам, а ты знала, что Одинцова – внучка той самой Анны Наруцкой, на которой твой дед был женат до бабушки? – вдруг спросил Антон. И поразился, как изменилось вдруг лицо матери: глаза ее потемнели как небо перед грозой и скулы окаменели.
– Мам, что с тобой? – испугался он. – Тебе плохо?
Мать закрыла глаза и некоторое время сидела не двигаясь, потом, не открывая глаз, положила свою ладонь на руку Антона.
– Да, мне плохо, – наконец с трудом сказала она.
– Позвать кого-нибудь? – он потянулся к кнопке вызова, но мать остановила его.
– Не надо, Антошечка. Мне плохо не в этом смысле.
– А в каком? – испугался он еще больше.
– Не будем об этом, а? – глаза у мамы были тоскливые, и вдруг Антона охватило ощущение непоправимого горя, даже неожиданно заболело сердце. Наверное, все-таки сердце – не просто орган для перекачки крови, и душа человеческая помещается именно в нем. Он читал, кстати, что тело человека в первые секунды после смерти легче на несколько граммов, и кое-кто уже выдвинул гипотезу, что это из-за того, что тело покидает некая субстанция, которая не занимает места в человеческом организме; а если пойти еще дальше и предположить, что период полураспада этой субстанции – девять дней, а период полного распада – сорок…
Он помотал головой, отгоняя догадку, которая еще со вчерашнего дня не давала ему покоя, но сегодня сформировалась окончательно. Если это так, то… То он даже не знает, как ему дальше жить и с какими глазами просыпаться каждое утро, здороваясь с матерью.
– Наверное, пришло время тебе это сказать…
У Антона похолодело в желудке.
– Не надо, мам, – тоскливо попросил он, – не надо ничего говорить.
– Откуда ты знаешь, что я хотела сказать? – мать слабо улыбнулась, и от этой ее улыбки, больше похожей на гримасу, у Антона зашлось сердце.
– Я не знаю. Ничего я не знаю! Просто не надо, и все.
– Но ты ведь все равно узнаешь. Лучше уж от меня. Тебе ведь работать с Одинцовой…
Она наклонилась к кровати, чтобы обнять Антона, а он именно в этот момент приподнялся, и они больно стукнулись лбами, у матери на глазах даже выступили слезы.
Но она сразу стала дуть на ушибленный лоб сына:
– Господи, Антошка! Живой? Больно?
Антон обрадовался отсрочке. А потом, может, удастся как-то устроить, чтобы мать вообще не говорила об этом. Ведь если не сказать чего-то вслух, то, значит, этого как бы и нет.
Взяв его за макушку, она слегка откинула ему голову, разглядывая ушибленное место:
– Думаю, что шишки не будет. А вообще, до свадьбы заживет.
– Ма, а как тебе Таня? – спросил Антон, трогая небольшую припухлость на лбу, и видя, что у матери набухает такая же отметина. – Тебе надо челку зачесать вперед, чтоб было незаметно.
Мать достала из сумки пудреницу и осмотрела повреждение.
– Михрютки мы с тобой. Надо же, ты весь в меня.
Антон отвел глаза. Надо что-то говорить, чтобы не дать матери возможности открыть ему семейную тайну: не сказала бы, что он – не родной ей сын.
– Как тебе Таня? – настойчиво повторил он.
– Таня? Да ничего. Таня как Таня.
– Она тебе не нравится?
– Не нравится? С чего ты взял?
– А зачем ты губы поджимаешь?
Мать рассмеялась.
– А если я скажу, что не нравится, ты от нее откажешься?
– А тебе не нравится?
– Господи, да что ты заладил! Главное, чтоб тебе нравилась. А ты что, жениться собрался?
– Пока нет, но…
– Ну, если и соберешься, ради бога. Я тебе запрещать ничего не буду, да и как ты это представляешь? Что я паспорт спрячу или лягу на пороге, чтоб невестка не вошла?
– Чего, правда? – изобразил удивление Антон. – Тебе все равно, кого я приведу в дом?
– Нет, мне не все равно, только я считаю, что твой путь ты должен пройти сам. Я тебе устилать дорожку пальмовыми ветвями не буду. Но и воздух портить не собираюсь.
– А