Дверь в зеркало

это?
– Вот так. Все у нас было хорошо. Но папа стал копаться в архиве моего деда и случайно обнаружил, что Антонина, как раньше говорили, урожденная Наруцкая. Так что наша семья и ее теснейшим образом связаны. Папа очень заинтересовался этим, решил узнать у Антонины, сохранились ли у нее какие-то семейные документы, стал видеться с ней, и… Кончилось тем, что он ушел к ней.
– А… А потом что? Он же вернулся?
– Вернулся. К счастью, обнаружилось, что должен ты родиться. Вот папа и вернулся. И все у нас было хорошо, – на глазах у мамы показались слезы.
– Мам, ну что ты плачешь? – Антон погладил ее по голове, как маленькую; мама благодарно улыбнулась ему сквозь слезы, повисшие на ресницах.
– Мне неприятно все это вспоминать. Обидно до сих пор. Хотя я совершенно не жалею, что простила папу, и что мы снова стали жить вместе. Просто, когда и ты стал копаться в этой истории с Анной Наруцкой, все это вспомнилось, и я даже испугалась, что теперь другой мой мужчина попадет в ее сети. Так что, Антошка, дело только в этом.
– Мам, я дурак? – прошептал Антон, и мама кивнула.
– Еще какой. И теперь ты, надеюсь, понял, что лучше не таить в себе какие-то страшные подозрения, а все выяснить. Не бойся задавать вопро сы, которые имеют для тебя жизненно важное значение.
В тот день он очень долго не отпускал маму.
– У меня консультация, заочники ждут, – смеялась она сквозь слезы.
– А ты могла бы пропустить из-за меня консультацию? – спрашивал он.
– Могла бы.
– Тогда не ходи.
– Не пойду.
И они опять обнимались и смеялись.
– А ты могла бы экзамен пропустить? Из-за меня? – проверял Антон.
– Могла бы, – отвечала мать, и он ей верил.
Потом он посмотрел на часы, и сам стал гнать ее в университет.
– Давай, иди, – говорил он и сталкивал ее с кровати.
– Мы же решили, что я не пойду, буду сидеть у твоей койки, – сопротивлялась она.
Наконец она все-таки ушла, пообещав позвонить ему сразу после консультации. Но перед этим Антон получил с нее обещание принести письма адвоката Урусовского и фотографию Анны, которые когда-то давно он обнаружил среди книг, а мать спрятала.
– А зачем ты их спрятала? – подозрительно спросил Антон.
– Да просто не хотела, чтобы тебе на глаза попадались какие угодно упоминания об этой семье, – сказала она, – ну, теперь ты понимаешь.
Когда мать ушла, Антон лежал некоторое время с закрытыми глазами, унимая сердцебиение. Хорошо, что к нему никого не пускают, он никого не хочет видеть, ему надо переварить все, что он услышал, в одиночестве.
В таких раздумьях он провалялся до вечера, до звонка матери. Настроение у него улучшилось, и по ее голосу он слышал, что она тоже пришла в себя. Потом позвонила Татьяна, но он узнал ее номер и не ответил на звонок, не было настроения с кем-то разговаривать, кроме матери. Через пять минут телефон пискнул, сигнализируя о принятом сообщении. Таня писала: «Срочно позвони. Это важно». Антон поколебался, но звонить не стал: не было душевных сил на разговоры, пусть даже важные.
Вечером пришла медсестра, поставила ему капельницу; три часа, пока в вену капало лекарство, он продремал, а потом с удовольствием слопал совершенно несъедобный ужин, утешая себя тем, что все продукты в нем гораздо более диетические, чем теплая водка, закушанная прошлогодней ириской.
А вот ночью на него навалились всякие тяжелые думы; он хотел знать, как чувствовала себя Одинцова, увидев его в прокуратуре. Неужели ничего не шевельнулось в ее сердце, не вспомнилось то, что было двадцать три года назад? И она спокойно говорила об отце его, о матери… Интересно, она действительно так любила его отца, или просто хотела отомстить? Взять реванш? Оставить за собой последнее слово?
Утром первым, что он увидел, открыв глаза, было лицо матери. Сперва он даже подумал, что это продолжение сна. Но мать оказалась настоящей. Поначалу она выглядела чуть-чуть тревожной; погладила его по голове, поцеловала в лоб и, увидев его реакцию, успокоилась и расслабилась.
Извинившись, она сказала, что долго сидеть не может, надо бежать в университет, а отсюда, из больницы, ей добираться больше часа, да и потом, скоро обход начнется, ее все равно вытурят. Антон отпустил ее, заверив, что все понимает.
Мать ушла, а он с замиранием сердца взялся за конверт, оставленный ею. Конверт из серой шершавой бумаги, пухлый, плотный; он помедлил, прежде чем достать из него документы, отчасти – теперь он знал, касающиеся и его.
Первой он вытащил фотографию, ту самую: его прадед и женщина. В узкой юбке с фалдами, закручивающимися вокруг стройных бедер, и широкополой шляпе. В том же наряде, в каком он видел Анну в зеркале.