Дворец наслаждений

парировал Гуи. — Да если бы я захотел, то давно пригвоздил бы тебя к полу!
Я крепче сжала в руках нож.
— Да? А ты попробуй! — поддразнила я его. — Но учти — тебе есть что терять, в отличие от меня.
От дальнейшей перепалки нас спас тихий стук в дверь. Вошел слуга с подносом, поставил его на столик перед кроватью Гуи и, не глядя на меня, вышел.
— Угощайся, — сказал Гуи.
Я подошла к столику. Кувшин с вином был даже не распечатан. Подойдя к сундуку, где я пряталась, я откинула крышку, порылась в его содержимом, достала холщовый мешок с завязками и сунула в него кувшин, хлеб, пригоршню фиников и немного козьего сыра. Гуи молча следил за моими действиями.
— Ничего не говори, — сказала я, завязывая мешок. — Я взяла у тебя только платье и еду, а ты мне должен куда больше — семнадцать лет тяжкого труда и отчаяния. Когда тебя арестуют, я буду присутствовать на суде, и вот там я получу остаток своего долга. Я ненавижу тебя, Гуи, и горячо молюсь о том, чтобы когда-нибудь ты получил то же наказание, какое было у меня. Я хочу, чтобы тебя заперли в пустой комнате и держали там до тех пор, пока ты не умрешь от голода и жажды, а я тем временем буду сидеть за дверью и слушать, как ты молишь о пощаде. И на этот раз не будет доброго фараона, который тебя помилует.
Гуи сидел не шевелясь, лишь на его бледном лице играла насмешливая улыбка да приподнялась одна бровь.
— Дорогая Ту, — сказал он. — Ты вовсе меня не ненавидишь. Наоборот, ты любишь меня, любишь страстно, помимо своей воли, потому и впадаешь в такую ярость, потому и пришла в мой дом. Иначе с какой стати ты стала бы предупреждать меня о возможном аресте? Допустим, Паису не удастся заставить вас молчать. Допустим, моя вина будет доказана и я понесу наказание. Что же в таком случае останется тебе, Ту, кроме нежной, но не слишком тебе нужной привязанности к сыну? Я создал тебя, и без меня ты превратишься в пустую скорлупку, в которой не осталось ни одного семечка.
Я отвернулась. Сжимая в одной руке мешок, а в другой нож, я направилась к двери.
— Да сокрушит Себек твои кости, — прошептала я, — и да поглотит тебя вечный мрак Подземного мира.
Спотыкаясь, я шла по темному коридору. Страж уже занял свое место у дверей кабинета, но я прошла мимо, не обращая на него внимания. В приемном зале никого не было, но пусть бы в нем находились толпы людей, я бы их все равно не заметила.
Потому что Гуи был прав. Я любила его и ненавидела себя за эту любовь, как узник, который любит и ненавидит своего тюремщика. Ни эдикт фараона, ни воля богов, ничто не могло заставить Гуи полюбить меня вновь, но я буду любить его всегда, до последнего вздоха. Мне хотелось вырвать его гипнотизирующие красные глаза, всадить в его тело нож и смотреть, как по моим рукам потечет его горячая кровь, мне хотелось обвить его шею руками, прильнуть к нему и почувствовать, как отвечает на мой призыв его тело. Слезы ярости и горя струились по моим щекам, когда я вышла из его небесного сада. Только пройдя по берегу озера и увидев, что оказалась в центре города, я немного успокоилась.
Я стояла, прижавшись к шершавой стене, а мимо, запрудив весь проулок, тарахтели нагруженные повозки. На моих ногах запеклась корка речного ила, воздушное платье, которое я взяла в доме Гуи, запылилось и прилипло к телу. Пора было идти в «Золотой скорпион» получать записку от Камена и строить дальнейшие планы, однако же повозки, запряженные орущими ослами, давно проехали, а я так и стояла, не двигаясь с места. Мысли разбежались, меня охватил страх. Только почувствовав, что мне вдруг захотелось вновь оказаться в Асвате, на своем тюфяке в хижине, я очнулась и заставила себя двинуться вперед.
Он не сказал, что не любит меня, честно говоря, он вообще не выказал никаких чувств. Он охранял свой ка сильнее, чем охраняли царя во время шествия, но иногда, когда он смотрел на меня, я видела, как слабеет эта защита; пробираясь по залитым светом факелов узким улочкам, я вспоминала и вспоминала эти моменты, чтобы облегчить боль, которую оставили в моем сердце его слова. Вытащив меня из грязи Асвата, придав мне, словно куску глины, нужную форму, вложив в меня нужные ему мысли и желания, он сам оказался в плену своего создания. И если он, архитектор и создатель всего, что было во мне, вошел в мой разум и мое сердце, то я, словно заразная болезнь, проникла в его кровь.
Я отдалась ему всего один раз, в саду, в ту ночь, когда, доведенная до полного отчаяния, я решила убить царя. Вот тогда в нас обоих и вспыхнуло внезапное желание, однако Гуи был не из тех мужчин, что позволяют страсти взять над собой верх. Мы бросились в объятия друг к другу в порыве любовного желания и ощущения вины, но было в этом и настоящее чувство. Правда, Гуи в это не верил; он отрицал это тогда, отрицает и сейчас, из чувства самосохранения,