Дворец наслаждений

просил оракула об аудиенции. Сету становился моим секретарем в тех случаях, когда мне не хотелось посвящать в некоторые свои дела Каху, писца и секретаря моего отца. Велев Сету лично отнести письмо прорицателю, я направился через погруженный в вечерние сумерки сад к реке, где на воде покачивались наши лодки. Отвязав одну из них, маленький скиф, я взялся за весла и вывел лодку на середину течения.
В ночной тьме река сливалась с берегами, а берега с растительностью, покрывавшей их, и мне казалось, что я плыву где-то посреди моря, сквозь теплую черноту, поглотившую меня. Мне не встретилось ни одной лодки, в тишине не раздавалось ни единого звука, кроме тихого поскрипывания весел и моего собственного тяжелого дыхания. И все же это странное, похожее на сон состояние было лучше, чем мои ночные кошмары, когда я почти терял сознание, поэтому я очень нескоро повернул ялик к дому.
В течение последующих дней от прорицателя не было ни слова; я ходил на службу, а мои сны продолжали все так же преследовать меня. Молчала и Тахуру. Однако мое беспокойство сменилось состоянием терпеливого ожидания и оптимизма. Я больше не испытывал чувства полного бессилия. Я продолжал возносить молитвы своему покровителю, а когда, задыхаясь, просыпался по ночам мокрый от пота, то испытывал и горячее желание увидеть свою мать, и вместе с тем страшился прыгать через эту пропасть. Говорили, что мертвые не опасны для живых до тех пор, пока живые сами не начнут призывать их, зовя по имени или пытаясь с ними заговорить, я же не знал, что сулила мне та огромная ладонь из сна — зло или добро.
На пятый день пришло короткое послание от прорицателя. «Камену, офицеру царя, — говорилось в нем. — Завтра, за час до заката, тебе надлежит явиться к дверям моего дома». Подписи не было. Папирус был простым, но великолепно выполненным — мягким на ощупь и с ровными, четкими письменами.
Спрятав послание на груди, я стал перебирать свои сокровища, чтобы выбрать подношение оракулу. Что дарили ему принцы и вельможи, которым он предсказывал будущее? Его сундуки наверняка ломятся от всяких дорогих безделушек, а мне хотелось вложить в его руки что-то такое, чего не видывал никто, разве что сам фараон или высшие жрецы его храма. Тут мои руки наткнулись на эбеновый ларец, и я, взяв его в руки, открыл крышку. Внутри лежал кинжал, который отец подарил мне в день моего поступления в военную школу. Этот подарок доказывал, как искренне он любил меня, хотя очень не хотел для меня карьеры военного, и, вынимая кинжал из ларца, я почувствовал, как к горлу подступил ком. Практического значения этот кинжал не имел. Он был декоративным, пригодным скорее для коллекционера, поскольку отец приобрел его у какого-то ливийского племени. Зазубренное лезвие зловеще изгибалось под резной серебряной рукоятью, украшенной молочно-белыми лунными камнями. Этим кинжалом я дорожил больше всех подарков отца, но именно он мог понравиться прорицателю. Положив кинжал перед Вепваветом, я убрал остальные драгоценности в сундук.
В ту ночь мне ничего не снилось, и я проснулся с ожиданием чего-то невероятного. Когда рано утром я собирался выйти из дома, мне встретился управитель караванами, который кивком поздоровался со мной. Он сидел на корточках перед дверью отцовской конторы — черное лицо над кипой грубых коричневых одежд, а там, где он прошел, по гладкому полу протянулась цепочка следов от запыленных сандалий. Я ответил на приветствие; из конторы доносились приглушенные голоса отца и еще кого-то, и я подумал, что, видимо, караван только что прибыл или, наоборот, скоро отправится в путь. Интересно, уедет ли с ним отец? Если уедет, а все остальные члены семьи еще на какое-то время останутся в Фаюме, будет просто отлично. Я настолько погрузился в бесконечные загадки своей жизни, что общение с другими людьми и даже своей собственной семьей становилось мне в тягость.
Итак, мое дежурство началось. Изнывая от скуки, я томился перед дверями генеральского дома, посетители которого меня больше не интересовали. Я бы предпочел ночное дежурство, когда мог бы в одиночестве ходить по спящему дому, но, как назло, подошла моя очередь дежурить днем. В тот день, когда я стоял, переминаясь с ноги на ногу, а меч все сильнее оттягивал пояс, я думал: «А станут ли мне сниться те сны, если я буду спать днем?»
Но вот наконец дежурство закончилось, и я побежал домой, чтобы помыться, перекусить и идти к дому оракула. Когда я взбегал по лестнице, дверь отцовской конторы приоткрылась, и я услышал его голос:
— Камен, подожди.
Я остановился. Отец стоял внизу, босой, с растрепанными волосами, одетый в короткую юбку до колен и простую рубашку без рукавов.
— Мой караван уходит в Нубию, — сказал он. — Думаю, что я поеду с ним до