Двойник Светлейшего. Гексалогия

раскатистый бас властно заявил:
– Молчать, вицеадмирал Бровкин! У меня дело наиважнейшее, государево!
На василеостровский берег неторопливо и важно, грозно и многообещающе хмуря свои седые кустистые брови, сошел сам князькесарь Федор Ромодановский – начальник царской Тайной канцелярии.
– Здравствуй, Федор Юрьевич! – вежливо обратился к князюкесарю Егор. – Проходи к столу, гостем будешь!
– Извини, Александр Данилович! – невозмутимо прогудел в ответ Ромодановский. – Не в гости я приехал к тебе… Извини еще раз. Указ царский у меня! – небрежно махнул рукой в сторону. – Давайка, отойдем на пару слов…
Князькесарь уселся на каменный парапет набережной (уже одна десятая часть береговой линии Васильевского острова была забрана в камень), задумчиво глядя на речные просторы, поведал:
– Знаешь, Данилыч, а я ведь давно уже подозревал, что ты – не от мира сего. Мне же – по должности моей важной – люди много чего рассказывают о том, что видали да слыхали. Карате это твое, синяя глина, которую ты называл «кембрийкой», умение откачивать утопленников, картошка и блюда из нее… Стал я внимательно присматриваться к тебе, и многое мне показалось странным: и речь твоя, и повадки, и поступки – иногда избыточно милосердные. Все ломал я себе голову: где же та веревочка, за которую надо дернуть, чтобы до конца распутать весь этот тайный клубок? А потом мне охранный офицер из Преображенского дворца поведал одну интересную и занимательную историю. Мол, перед самым своим отъездом на штурм крепости Нотебург генералгубернатор Меньшиков долго беседовал с Яковом Брюсом. И после этой беседы вышел означенный Меньшиков из Брюсовых палат оченьочень задумчивым… «Ага! – смекаю. – Вот же оно…» Подступил я тогда к Петру Алексеевичу, чтобы он отдал мне этого богопротивного Брюса. Государь долго мне отказывал, а потом сдался, отдал… Только при одном условии: Брюса не пытать и на дыбу не подвешивать. Мол, слабое здоровье у Якова, может не выдержать допросов с пристрастием и помереть. А еще при этом нашем разговоре вспомнил Петр Алексеевич об одном странном басурмане по имени АльКашар, который томился в заключении по приказу все того же генералгубернатора Меньшикова в дальнем уральском остроге… Что побледнелто так, Александр Данилович?
– Знаешь, Федор Юрьевич, мне одно только непонятно, – проговорил Егор помертвевшим голосом. – Ведь все то, о чем ты сейчас рассказываешь, происходило почти три года назад. Почему же ты только теперь приехал по мою душу?
– Не все так просто! – нахмурился Ромодановский. – Вопервых, с АльКашаром. Антошка Девиер, которого послали за этим арабом, по дороге заболел, всю первую зиму провалялся в горячке, руку еще себе вывихнул – при падении с лошади. Наступила распутица тосе… Потом, когда этого длиннобородого все же доставили в Москву и вздернули на дыбу, выяснилось, что наш АльКашар порусски не знает ни единого слова. Да и английский язык его… Даже Петр Алексеевич плевался во все стороны. Нашли, конечно же, достаточно быстро толмачей с турецкого языка. Они такого перевели – хоть сразу вешайся! Ладно, месяца через три (иноземца все это время, почитай, с дыбы и не снимали, то есть регулярно и планомерно на нее подвешивали) нашли человека, понимающего арабскую речь. Опять началась всякая дурь. Мол, ты, Данилыч, и не Данилыч совсем, а некто Леонов Егор Петрович, посланный к нам сюда из далекого Будущего… Иноземные доктора осмотрели тщательно этого басурмана, ознакомились с выдержками из его показаний. Все как один твердо заверили, что данный человек, безусловно, юродивый… Что делать дальше? Тебя вызвать в Москву и вздернуть на дыбу? Так что предъявлять? Что, мол, ты из Будущего проник к нам обманным путем, никого не спрашивая? Да…
– Так у вас же еще и Брюс был, – напомнил Егор.
– Брюс, Брюс! – пророкотал низкий бас князякесаря. – Толкуто… Не велено его было пытать. Вот он и молчал. Очень плохо было Якову в темнице – без его книг, всяких хитрых штуковин и приборов, но крепился, молчал, сукин кот… И вот тогдато я и догадался обо всем! – Ромодановский сделал многозначительную паузу. – Он многое помнил о тебе, охранитель, но и ты, наверное, знал про него чтото тайное и гадкое! За жизнь свою цеплялся Яшка. Понимал, что если он все расскажет про тебя, то и ты не будешь молчать. А за ним, похоже, был великий грех, за который есть только одна плата – плаха. Это – в лучшем случае… Что, я не прав?
– Прав! – согласился Егор. – Но давай, Юрьевич, все же перейдем к моей скромной персоне. Чего о покойниках рассуждать?
– Это верно, про покойниковто! – поддержал его Ромодановский. – Имто, точно, уже ничем не помочь. Сколь ни старайся… Короче, я так рассудил. Если Брюс узнает, что ты безвозвратно погиб, то,