Егору Летову, профессиональному военному, предложен контракт, от которого невозможно отказаться. Гонорар — миллионы долларов. А вот задание… Он должен отправиться в прошлое и стать телохранителем Императора Всея Руси Петра Алексеевича, которого очень хотят прикончить нехорошие инопланетные спецслужбы.
Авторы: Бондаренко Андрей Евгеньевич
и девок, которые – по твоей гадкой милости – прошли мимо государевой постели… На этом следствие и закончилось. В горячке Пётр Алексеевич повелел – отрубить всем подлым ворогам головы. Это я про Брюса
, Карла Жабо и араба Алькашара. Отрубили, понятное дело, чего уж… Теперь по твоей мерзкой персоне. Сперва и тебя государь хотел казнить: четвертовать, предварительно оскопив, ободрав кожу и выколов глаза. А жену твою, прекрасную княгиню Александру, отдать на солдатскую жаркую потеху… А потом, вдруг, царь передумал. Может, просто пожалел тебя, а, может, и не просто… Короче. Вот тебе, господин бывший генералгубернатор Ингрии, Карелии и Эстляндии, письмо от государя, – протянул обычный тёмнокоричневый конверт. – Прочти. Только торопись, охранитель. Время пошло. Тебе уже отплывать скоро. Ничего сейчас не спрашивай, в Указе, который я вскоре оглашу, всё будет сказано. Да и в письме царском, чаю, также…
Когда Пётр бывал трезвым, то буквы в документах, начертанных его рукой, беспорядочно «плясали» в разные стороны. В крепком же подпитии царский почерк становился косым и убористым. А вот будучи смертельно пьяным, государь – неожиданно для всех – превращался в искуснейшего каллиграфа.
«Судя по всему, Пётр Алексеевич начинал писать это послание абсолютно трезвым, а заканчивал, уже пребывая в полноценном и крепком пьяном бреду», – отметил внутренний голос.
«Не ждал я от тебя, Алексашка, такого гадкого обмана!», – писал царь. – «От всех ждал, но, чтобы от тебя… Мерзавец ты законченный! Пожалел для законного государя – жены своей… Тьфу! Что, убыло бы от неё? А скольких утех сладостных я был лишён по твоей подлой милости? Никогда не прощу! Никогда! Злыдень ты первейший… Да, ещё, по поводу золотишка. Хахаха! Если басурман Алькашар не соврал, и ты послан к нам из Будущего, то для тебя это – дела пустяшные…».
«Вот они – Властители! Нельзя им верить! Никогда нельзя!», – от души возмутился памятливый внутренний голос. – «Сколько раз тебе, братец, Пётр клялся в братской дружбе? Мол: – «Я твой, Алексашка, вечный должник, век не забуду…». И перед Санькой нашей неоднократно рассыпался в благодарности жаркой и бесконечной. А теперь, вот, получите и распишитесь… Да, коротка ты, память царская! Хорошо ещё, что казнить не надумал. С него сталось бы…».
– Ну, охранитель, всё прочёл? – вкрадчиво и недобро спросил Ромодановский. – Тогда пойдём к остальным, я зачитаю Указ государев…
К причалу, тем временем, уже подошли женщины, облачённые в совершенно невероятные праздничные платья, нестерпимо сверкая драгоценными каменьями многочисленных золотых украшений, а дети удивлённо и восторженно разглядывали неподвижно замерзших у кромки воды солдат Московского полка.
– Дядя Николай! – обратился Егор к Уховустаршему. – Отведика всех ребятишек в дом, пусть там поиграют. Займи их чемнибудь интересным. Расскажи, например, сказку – про добрых и умных белых медведей…
Дождавшись, когда старик – в сопровождении нянек и денщиков – уведёт детей в центральное здание усадьбы, Егор попросил Ромодановского:
– Дозволь, Фёдор Юрьевич, сперва мне сказать несколько слов народу? Объясниться, так сказать…
– А что ж, и объяснись! – благодушно кивнул головой князькесарь. – Дозволяю!
Егор снял с головы парадную треуголку, сорвал пышный яркооранжевый парик и выбросил его в ближайший кустарник, после чего заговорил – громко и чётко:
– Повиниться я хочу, господа и дамы. Вина лежит на мне великая. Немногим более восьми лет тому назад я обманул государя нашего, Петра Алексеевича. Не захотел я, чтобы царь воспользовался своим правом «первой брачной ночи» – в отношении невесты моей, Александры Ивановны Бровкиной, – внимательно взглянул на испуганную и слегка ошарашенную Саньку. – Вместе с известным вам доктором – французом Карлом Жабо – мы тогда обманным путём внушили государю, что ему смертельно опасно – вступать в плотские отношения с русскими женщинами. Вот, и вся моя вина, господа…
– Разве это вина? Да, только так и надо было! – звонким голосом заявил юный Томас Лаудруп, невесть как умудрившийся избежать опеки старика Ухова, и тут же прикусил язык, получив от матери крепкий подзатыльник.
– Теперь понятно, почему Пётр Алексеевич зимой 1995го года так неожиданно и безжалостно разогнал свой гарем, состоящий из дворовых девок, – негромко пробормотал себе под нос Алёшка Бровкин.
Ромодановский, сделав два шага вперёд, вытащил изза широкого обшлага камзола сложенный вдвое лист толстой бумаги и непреклонно объявил:
– Всё, поговорили и хватит! Теперь я вещать буду. Слушайте, голодранцы, Указ царский! Про «Великая Малыя и Белыя…» пропущу,
