Егору Летову, профессиональному военному, предложен контракт, от которого невозможно отказаться. Гонорар — миллионы долларов. А вот задание… Он должен отправиться в прошлое и стать телохранителем Императора Всея Руси Петра Алексеевича, которого очень хотят прикончить нехорошие инопланетные спецслужбы.
Авторы: Бондаренко Андрей Евгеньевич
вы, капитан, отнеслись к тому, что вашей славной бригантине пришлось сменить прежнее гордое имя?
– Что поделать, надо – так надо… Необходимость этого действия не вызывает – лично у меня – никаких сомнений, – флегматично и невозмутимо поведал Фруде – здоровенный и слегка сонный тридцатипятилетний швед. – Кроме того, я уже осведомлён, в честь кого у русских принято называть боевые корабли светлым именем – «Луиза». Дядя недавно поведал мне эту необыкновеннокрасивую легенду о Великой курляндской герцогине, которая ради любви к простому русскому офицеру бросила всё – мужа, корону, трон – и уехала в заснеженную Россию, где и умерла безвременно. Сэр Александэр, а правда, что на вашем флагманском бриге, который нынче именуется «Святым Дунстаном», путешествует маленькая дочь покойной курляндской герцогини и бравого русского офицера?
– Чистейшая правда, мой молодой друг! Эту малютку зовут – Лиза, что является русским аналогом Луизы. Следовательно, ваш корабль теперь назван и в её честь, – охотно ответил Егор и, в свою очередь, поинтересовался: – А не расскажите ли мне, любезный Фруде, о вашей замечательной бригантине? Отчего она так быстроходна?
– С огромным и искренним удовольствием! – суровое, словно бы высеченное из базальтовой скалы лицо шведа расплылось в широкой и белозубой улыбке. – Пройдёмте, сэр командор! Я буду вам не только рассказывать, но, и показывать…
Они, никуда не торопясь, шли вдоль правого борта, обходя артиллерийские ячейки, и шкипер Шлиппенбах, вдруг, став очень разговорчивым, восторженно вещал, размахивая во все стороны руками:
– Моя «Кристина»…, извините, «Луиза», может единовременно брать на борт до сорока пяти тонн различного груза. Длинная она у меня – девяносто пять футов
, а шириной – всего двадцать. Имеется, как вы видите, всего две мачты: гротстеньга и фокмачта. Но для бригантины и двух мачт вполне достаточно. Иначе, она может – ненароком – и в небо улететь. Шутка, конечно… В чём главная особенность «Луизы»? Конечно же, в её подводной, невидимой нам сейчас части. А именно, в очень тяжёлом фальшкиле, сработанном из первосортной шведской стали. Только благодаря этому хитрому приспособлению, моя бригантина так необычайно и неправдоподобна устойчива. Что, в свою очередь, позволяет ей – даже в очень сильный ветер – нести много парусов. Поэтому и обе мачты такие высокие, они поднимаются над палубой на сто десять футов…
Неожиданно Фруде прервал свой увлекательный и весьма доходчивый рассказ, внимательно огляделся по сторонам и, задумчиво потрогав короткие пшеничнорыжеватые усы, обеспокоено объявил:
– Господин командор, похоже, приближается шторм!
Погода, действительно, начала меняться. Причём, не в лучшую сторону. Восточная четверть неба неожиданно наморщилась серыми перьевыми облаками, за ними – на самом горизонте – появились иссинячерные бока серьёзных грозовых туч. Ветра попрежнему не было, но стало както очень, уж, тихо, а в воздухе поселилась нешуточная, тоненько попискивающая тревога…
– Что происходит? Откуда взялась такая паскудная духота? – Егор неуверенно провёл ладонью по лицу, смахивая крупные капли холодного пота, которых ещё минуту назад не было и в помине, легонько тронул за рукав камзола капитана «Луизы»: – Фруде, срочно проводите меня в каюту полковника Солева!
У лестницы, ведущей во внутренние помещения бригантины, нервно покуривал вересковую трубку Ерик Шлиппенбах.
– Княгиня Александра говорит, что дела у полковника совсем плохи. Уже даже интересовалась – есть ли на «Луизе» хорошие пилы…
Егор, следуя подробным указаниям Фруде, спустился по лестнице вниз, по узкому коридору прошёл направо, предварительно постучавшись, приоткрыл низенькую дверь и вошёл внутрь. В нос тут же ударил неприятный и тяжёлый аромат армейского госпиталя – пахло спёкшейся кровью, настоявшимся гноем и полной безысходностью.
В тесной каюте наличествовали две узкие койки, крохотный столик и два табурета. На бронзовом крюке, вбитом в деревянную стену, висел масляный светильник, разбрасывая вокруг тусклый серожёлтый свет.
На одной из кроватей, чуть слышно постанывая, лежал Илья Солев. Его черноволосая голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза были плотно закрыты, восковобелое лицо, покрытое мелким бисером пота, несимпатично перекосилось на сторону – в страшном волчьем оскале.
Рядом с изголовьем больного стоял неказистый табурет, на котором – неподвижной фарфоровой куклой – застыла Наоми. Японка крепко сжимала ладонями чуть подрагивающую руку Солева и тихонько нашёптывала яркокарминными губами чтото монотонноуспокаивающее, полное
