Егору Летову, профессиональному военному, предложен контракт, от которого невозможно отказаться. Гонорар — миллионы долларов. А вот задание… Он должен отправиться в прошлое и стать телохранителем Императора Всея Руси Петра Алексеевича, которого очень хотят прикончить нехорошие инопланетные спецслужбы.
Авторы: Бондаренко Андрей Евгеньевич
супермен? Тебе и доверю! Ты и будешь – роды принимать у меня! Один, и без всяких помощниц! Не спорь, любимый, я так хочу…
Ровно через две недели у четы Леоновых родился, с Божьей помощью, весёлый и здоровый мальчуган – с длинным любопытным носом и совершенно неопределённой расцветкой волос: всё, что около области лба, было покрыто весёлым белёсым пухом, а затылок был густо усеян жёсткими, иссинячерными волосинками.
– Как же иначе! – мудро и понимающе усмехнулась Санька, увидев сына первый раз, через две минуты после его успешного выхода из материнской утробы. – Настоящий плод искренней и равноправной любви! – присмотрелась повнимательней и обидчиво нахмурилась: – Это же нечестно, Егора! Глазато у нашего Платона – твои, тёмнозелёные.… Нет, чтобы совсем всё поровну: один – тёмнозелёный, а другой – голубой! Обидно даже…
– Зато, наверное, характером он будет в тебя, – уверил Егор. – Это же просто отлично! – а про себя беззлобно усмехнулся: «Ну, и повезёт комуто! Не одному же мне всё это безропотно выносить, сносить и терпеть…».
– Ты это серьёзно? – недоверчиво прищурилась Сашенция. – Без приколов и задней мысли?
– Да, что ты, Сашенька, любимая моя? Абсолютно серьёзно!
А второго мая Галина родила девочку. Весом, естественно, примерно в пять кило, с цыганским разрезом карих глаз, но с короткой платиновой чёлкой. Малышку назвали Натальей – в честь безвременно погибшей Наташки Нестеренко, лучшей Галкиной подружки…
И всё бы и ничего – живите, да радуйтесь, славяне! Все дети родились здоровыми и бойкими, у матерей в полных грудях молока было – хоть залейся, никаких постродовых осложнений в женских организмах не наблюдалось. Да и микроклимат в коллективе, опять же, выстроился просто идеальнейшим – на первый взгляд (впрочем, как и на второй и на третий): всеобщая взаимозаменяемость, вовремя подставленное товарищеское плечо, чуткость и горячая, братскосёстринская (славянская) любовь….
Но мучили Егора нехорошие предчувствия. Днём регулярно мучили, а по ночам ему снились самые настоящие кошмары: высокие зелёные волны, чутьчуть солоноватые, заливающие пещеру, непонятные люди в пятнистой военной форме, с короткими нездешними автоматами в руках, чьи лица были спрятаны за светлобежевыми противогазами – с квадратными окошками для глаз – выбегающие стройными рядами из подземного коридора.…А ещё было очень холодно, совсем не по сезону: редко, когда наружная температура поднималась выше нулевой отметки. Медленно тающий, рыхлый жёлтосерый снег лежал вокруг пещеры трёхметровым слоем, даже об охоте и рыбалке пришлось на время забыть…
Как известно всем здравомыслящим людям этой планеты – всех стран, времён и народов: настоящий вещий сон, он – непременно – в руку. Как в том смешном, бородатом и всем нам очень хорошо известном анекдоте….
Седьмого мая, ранним утром, когда короткая стрелка часов – на трофейном швейцарском хронометре – совсем немного не добралась до цифры «шесть», Егор решил ещё раз осмотреть внезапно «умерший» передатчикизлучатель. Зачем – осмотреть? Чёрт его знает! Странная получилась история…. Юный Платон спал в эту ночь на удивление спокойно: часов в десять вечера крепко заправился материнским молоком и не менее крепко уснул, что случалось совсем нечасто. Обычно с вечера аппетит у сына был откровенно неважным. Около часа ночи он непременно просыпался, сперва недовольно хрюкал, а потом начинал громко орать – до тех пор, пока его рот нежно не затыкал щедрый материнский сосок. После этой ночной трапезы Платон просыпался уже часа через два с половиной, мучимый отходящими газами и непреложным желанием – незамедлительно облегчиться.…Поскольку в их славянском племени не наблюдалось ни одноразовых подгузников, ни большого запаса льняных и прочих тканей, то приходилось тут же вставать с лежака и отправляться на внеочередные постирушки.
– Егора! – указующе шептала ему вслед Сашенция. – Ты прокипяти там всё! Хотя бы минуты три…
Но в эту ночь Платон претворился сущим небесным ангелом: как поужинал вечером (как уже было сказано – в двадцать два часа по московскому времени), так ночью больше и не просыпался. Сопел себе, как крохотный игрушечный паровозик, крепко обняв крохотными ручонками материнскую грудь, изредка непроизвольно вздыхая – печально так, повзрослому, будто с самого рождения зная самую главную философскую сентенцию, впервые чётко и однозначно высказанную непревзойдённым Марком Твеном: – «Жизнь человеческая – безумно коротка, и полна немыслимых скорбей…».
Уже под утро Егор очень осторожно отбросил в сторону полу семейной медвежьей шкуры (лично положил из «Калаша» этого матёрого косолапого семилетку, а потом Санька лично же, своими нежными
