словно моряк, старающийся поймать уходящую из-под ног палубу.
— Отравил? Шайтан… — Ваха перешел на родное наречие, выплевывая слова страшных горских проклятий в адрес недоуменно глядящего на него Андрея.
— Ай!!! — мучения, как видно, были уже вовсе нестерпимыми. Глаза Вахи стали вовсе безумными. Он начал медленно опускаться на пол. Но за мгновение до того, как его тело коснулось темного паркета, боевик вздернул вверх руку с пистолетом: — Сдохни! — тонким, не своим голосом провизжал он и нажал на курок.
Андрей дернулся в сторону, пытаясь уйти с направления огня, но подвела спинка стоящего вплотную к стене стула. В голове что-то гулко ухнуло, словно взорвалась тысяча новогодних петард, глаза закатились, и он плавно завалился набок, уже не чувствуя совершенно ничего.
Открыл глаза и внимательно, с искренним интересом, всмотрелся в темную лужицу, растекшуюся прямо перед его носом. Кровавая дорожка уже успела слегка подсохнуть, образовав небольшую, шириной всего в палец, полоску.
Судьба в очередной раз сыграла с ним шутку. Злую — нет, кто знает. По всему выходило, что пуля скользнула по черепу, отправив пленника в глубокий нокаут.
Андрей напрягся, вывернул голову и попытался определиться в окружающей его действительности.
Однако сумел разглядеть лишь ноги лежащего посреди комнаты Вахи.
«Хорошо лежит… — с удовлетворением констатировал Андрей, — качественно. Другой вопрос, что стало причиной этакого вот поворота событий? И что же было налито в бутылку, способное в такой короткий срок укокошить здорового мужика. А впрочем… не это сейчас главное, — одернул себя наблюдатель. — Главное сейчас — попытаться освободиться».
Однако прошла минута, другая, и на смену радостному возбуждению пришла сугубо рациональная мысль. Не мысль даже, скорей, опасение. Он сообразил, что, имея в наличии холодное тело и огнестрельное ранение собственного организма, ему будет довольно трудно объяснить хозяину дома причину этакого бардака.
«Сваливать надо», — решительно выдохнул Андрей и начал осторожно, но методично освобождаться от пут. К его удивлению, веревка, которой его прикрутил к стулу покойный Ваха, поддалась уже после нескольких попыток. А уже через пять минут он смог стянуть ее вовсе.
Поднялся на ноги, осторожно тронул подсохшую корку на голове: «Ничего страшного, хотя… в приличное общество в таком виде, конечно, не пустят». Андрей торопливо обыскал недвижимое тело своего караульного и недрогнувшей рукой засунул истертый бумажник покойного в свой карман: «Денег, конечно, кот наплакал, но все же… И не мародерство это вовсе, а… — тут Андрей озадаченно хмыкнул, но быстро отыскал приемлемое объяснение: — Возмещение морального вреда за непристойное предложение и вообще… Раз этот паразит меня едва не пристрелил, потому я с него, всяко, имею…
Задерживаться в комнате, которая теперь приобрела и вовсе мрачноватый вид, больше не стал. Аккуратно прикрыл дверь и, уже не останавливаясь, прошел через бокс прямо к гаражным воротам. На входе остановился, восстанавливая в памяти картинку: «Нормально. Со двора выезд из гаража не просматривается вовсе. До въезда на территорию, если идти по прямой, каких-то сорок-сорок пять метров. Если никто не стоит прямо здесь, то догнать не успеют».
Выдохнул, концентрируя себя, зажмурился и отворил маленькую калитку.
Андрей шагал по залитой солнечным светом улице. С интересом разглядывал снующие по проезжей части машины, ловко уворачивался от идущих навстречу пешеходов и размышлял о произошедших с ним событиях.
Картинка складывалась вполне стройная, выпадала из общей схемы лишь злополучная бутылка с отравой. Откуда в минералку мог попасть столь сильный яд?
Неужели опять совпадение? Но какое? Маньяк, который ни с того ни с сего засыпал в одну из миллиона обычных бутылок не самый дешевый яд? Ерунда.
Оставалось одно. Сделал это тот, кому было зачем-то выгодно, чтобы эту воду выпил кто-то конкретный. Тот, которому эта вода предназначалась.
От удивления Андрей остановился: «А ведь принес ее мне не кто иной, как господин Кацман. А потом настойчиво, очень настойчиво, уговаривал выпить ее. Меня уговаривал. В смысле, певца Андрюшу Питерского. Ни хрена себе… Представляю картинку. Стою я, значит, на сцене, весь такой… в сиянии софитов и вдруг, на тебе, помер».
Андрей с некоторой даже неловкостью припомнил тот диковатый монолог, который он произносил со сцены, после которого и должен был картинно откупорить эту треклятую посудину.
«Ага… — от предвкушения отгадки у Андрея даже засвербило в носу. — И огорчился от моей неловкости Семен Яковлевич ничуть не наигранно. Всерьез, можно сказать,
