Двойной кошмар

боги, — повторил старик. Подступил поближе к покойнику, нагнулся и поводил носом над телом, будто принюхиваясь.
   — Да вы его совсем убили, — сказал старик, с трудом распрямив спину и подслеповато щурясь на Ромку.
   Глюк отряхнул руки и выбрался на берег. Он был ещё зеленовато бледен, с мокрых волос капала вода.
   — А как ещё можно убить, дед? — спросил он.
   Дед неожиданно сложился пополам и поклонился отшатнувшемуся Ромке и глюку в ноги.
   — Избавили нас от злодея, сынки, избавили, благослови вас боги!
   — Что ты несёшь, дед? — сурово спросил Ромка, с отвращением глядя на потную, шишковатую лысину старика, которая подобострастно качалась вверх-вниз у его коленок.
   — Сколько лет проклятый разбойник тут безобразничал, честных людей убивал и грабил, достойным женщинам проходу не давал, — тянул дед, тычась носом в гальку. — Удостойте чести, посетите мой скромный дом, преломите со мной хлеб…
   Ромка оглянулся на своего двойника. Тот смотрел на елозящего у ног деда, и Ромка узнал на его лице собственную, брезгливую гримасу.
   — Где твой дом, дедушка? — спросил Роман.
   Дед проворно выпрямился.
   — Да вон, по тропинке в гору, там у меня пещерка, — старик взмахнул тощими руками, тыча куда-то вбок. — В пещерке живу, беден я совсем, в скудости обретаюсь…
   Старик подобрал повыше свою простынку, открыв жилистые ноги в потрёпанных сандалиях, и проворно засеменил прочь от озера. Обернулся и приветливо замахал рукой.
   — А этого куда? — Ромка мотнул головой в сторону тела.
   Двойник глянул на покойника и отвернулся. Видно было, что возиться с телом ему совсем не хочется.
   — Потом уберём. Не убежит.
   Старик опять махнул рукой, и они двинулись за ним.
   Серая галька сменилась выгоревшей под солнцем, в редких пучках травы, каменистой почвой. Потом трава стала гуще, а дорога ощутимо пошла в гору. Появилась узенькая тропка, она извивалась вверх по склону горы, густо поросшей зарослями ежевики. Ромка с двойником едва поспевали за шустро перебиравшим ногами по тропе дедом.
   Солнце пекло отчаянно, но на высоте дул лёгкий ветерок, и Ромка с наслаждением подставил ему горящее лицо. Нагретые полуденными лучами листья ежевики, и заросли фиолетовых и алых цветов вдоль тропинки источали густой аромат, превратив воздух в пьянящий коктейль. Низко гудели толстые пчёлы, и большая стрекоза пронеслась над тропинкой, сверкнув металлически зелёным телом.
   Тропинка вильнула несколько раз, и они потеряли деда из виду. Потом он вынырнул из-за куста и поманил их за собой. Ромка отодвинул шуршащие ветки, и вышел на крохотную каменную площадку, посыпанную свежим песком. Здесь камни горы выходили на поверхность, и, облепленные усами ежевики, нависали козырьком над входом в пещеру. Вход представлял собой овальную дыру, слегка закопчённую поверху. Должно быть, старик готовил себе на открытом огне.
   Старик нырнул в дыру. Роман согнулся почти вдвое, чтобы пролезть вслед за ним. Воздух в пещере был прохладный, камень горы не пускал сюда дневной зной. Сквозь невидимую щель в потолке пробивался солнечный луч и перечёркивал золотой полоской посыпанный песком пол пещеры.
   Дед засеменил куда-то в темноту, и вернулся с тощим бурдюком и свёртком из грубой ткани.
   — Присаживайтесь, дорогие гости, у очага, отдохните с дороги, — дед встряхнул бурдюком. В глубине кожаного мешка звонко булькнуло. — Глоток вина, хлеб, сыр — вот и вся моя пища. Угощайтесь, не побрезгуйте.
   Очаг, сложенный из грубых камней, почерневших от жара, возвышался над полом, и был ещё выложен по периметру плоскими камнями, явно принесёнными от озера. Старик положил тряпичный свёрток возле очага и опять скрылся в углу пещеры. Повозился там и принёс несколько глиняных кубков и кувшин с широким горлом.
   Дед поставил кувшин на плоский камень. Булькнула вода, выплеснувшись на золу.
   Потом старик распрямил спину и неожиданно громко гаркнул, озирая пещеру:
   — Козочка!
   Ни козы, ни другой животины на зов не явилось, и дед махнул рукой:
   — Всё сам, да сам…
   Он поворошил угли очага, подложил хворост, и заалевшие угли выпустили язычки огня. Хворост затрещал, разгораясь. Старик развернул тряпицу и выложил по углам импровизированной скатерти плоский хлеб, сыр и пригоршню оливок.
   — Мяса нет, дорогие гости, чем богаты, — пробормотал дед, привычным жестом откупорив бурдюк и наклонив его над кувшином.
   — Что же вы, дедушка, вино так сильно разбавили, — спросил глюк, тоскливо глядя, как вода в кувшине поглощает живительную влагу. — Это уже не вино будет, а кошачья мо… а вода одна!
   — Что же мы, дикари, неразбавленное вино пить? — изумился