Двойной кошмар

медленно растворялась, истаивая в памяти мышц, скрученных судорогой.
   — Надо наложить повязку, — ласково сказал Толстопуп, отведя руку Ромки от живота. — Давай-ка я…
   Дядька выронил кусок ткани, в котором Роман узнал набедренную повязку, и вытаращил глаза. Кровь уже не текла. Рана побледнела, а края разреза сморщились и стянулись, смыкаясь на глазах.
   — Боги Ада! — хрипло сказал Толстопуп. — Что это?
   Ромка глубоко вздохнул. Кровь сворачивалась, потемневшие сгустки бесформенными слизняками скатывались по коже и шлёпались на землю. Он отвёл глаза и осмотрел двор, застывших возле него людей, синее небо над головой.
   Нереальность происходящего вновь принялась терзать его. Надо за что-то зацепиться, увидеть что-то простое, настоящее. Вот разбитый глиняный горшок у стены. Вот крыльцо, сложенное из грубых камней. Вот малец Мухобой, сидит на корточках у стены, наматывая на руку ремешок пращи.
   Вот солдат, на шее которого темнеет багровый след недавнего удушения, привстал на колени и смотрит, открыв рот. Рядом с ним Кривонос, меч в его руке опущен, и он тоже смотрит на Ромку, забыв о недавнем враге.
   Хрипло дышит рядом, сжав в руке ненужную повязку, Толстопуп. Лоб его собрался морщинами, и топорщится обгорелыми клочьями короткая борода.
   Роман одёрнул фуфайку и встал на ноги. Его повело в сторону, он пошатнулся, но удержал равновесие. Бок тупо ныл, кожа вокруг раны невыносимо чесалась. Скатился по коже и с тихим шлепком упал в пыль последний подсохший сгусток.
   — Ты был прав, брат, — сипло прошептал дюжий солдат, зачарованно глядя на Романа. — Это правда дело богов. А я-то сперва не поверил.
   — Белоглаз, покойник, когда голубя резал, гадал на кишках, — медленно произнёс Толстопуп, комкая в руке повязку. — У птицы было два сердца. Это знак.
   — Я принесу клятву, — решительно сказал солдат. — Это воля богов, я клянусь идти с вами.
   — Не надо, — пробормотал Ромка. — Я верю тебе.
   Но дюжий парень уже подступил к нему, протянул руку в странном жесте, раскрыв ладонь и повернув её вниз, и громко сказал:
   — Клянусь богом Ада и богом войны. Клянусь духами предков. Я пойду за тобой с чистым сердцем, и пусть меня сожрут гарпии, если я изменю тебе.
   Сказав это, он повернулся к Кривоносу, и бывший раб неохотно отдал ему меч.
   — Оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут. — Роман едва сдержался, чтобы не расхохотаться в лицо стоящим вокруг людям. Ну конечно, это бред. Если раньше и были сомнения, то теперь это очевидно. Потому что такого не может быть.
   Они вышли со двора, перед этим собрав в доме и кладовой всё, что не взяли враги. Сын старосты только шмыгнул носом, когда Кривонос подхватил со стола недопитый, изрядно похудевший бурдюк с вином «для гостей».
   С зашибленного камнем из пращи, и впавшего в беспамятство солдата бывшие рабы сняли одежду и оружие, и распределили между собой. Ромка посмотрел на посиневшие губы этого человека и ему стало не по себе. Пусть это иллюзия. Даже если неоказание помощи раненому не нарушает здешних законов, зато разрушает душу. Это он знал точно.
   — Отнесите его в дом, — сказал он, и его послушались.
   Роман обвёл взглядом собравшихся поодаль тесной кучкой испуганных женщин. Их было немного. Несколько старух, которые, очевидно, не приглянулись захватчикам, и трое молоденьких девиц, что остались по другой причине. Нашёл среди них ту, с золотистыми волосами. Глядя в раскосые, прекрасные глаза Ангелины на чужом, незнакомом лице, попросил:
   — Присмотрите за раненым. Если он умрёт, похороните его.
   Лицо девушки, испуганно следившей за чужаками, разгладилось. Она робко улыбнулась и кивнула.
   Ромка, во главе своей разношёрстной команды, двинулся со двора. На поясе его висел меч, и тяжёлый, широкий ремень прижимал рану, которая продолжала зудеть, как от укуса стаи здоровенных комаров. За своим предводителем шли Кривонос с Толстопупом, один мечом, взятым у оставленного умирать солдата, другой с копьём и пращей. Кривонос надел на себя защитную безрукавку, которая пришлась ему почти впору, и удивительно преобразился. Спина бывшего раба выпрямилась, а лицо обрело суровое и гордое выражение, так непохожее на прежнее, что Ромка едва узнал его.
   Два дюжих солдата замыкали шествие. Они шагали позади бежавших вприпрыжку мальцов, Мухобоя и сына старосты, с пращами на поясах.
   Ромка отошёл от дома и взглянул на своё маленькое войско. Полуденное солнце ярко освещало улицу деревни, по которой они шли за ним, такие разные, что он поёжился. Неожиданная мысль, полузабытое воспоминание из прочитанной книги вспыхнуло в его мозгу, и Ромка