Двойной кошмар

вывернула его наизнанку, и всё кончилось. Слабый, как младенец, он лежал в пыли и тяжело дышал, глядя в испуганное лицо стражника. Потом его подняли и повели дальше, и он едва плёлся за лошадью на дрожащих, будто ватных ногах. А позднее, когда они остановились ненадолго, чтобы толстый раб и стражник могли перекусить и облегчиться, он, стоя поодаль от них на обочине, заметил на коже свежий шрам. Шрам был розовый, тонкий и длинный, как от пореза ножом.
   Сейчас ощущение было гораздо слабее. Просто горячая волна пробежала по спине, и растаяла щекоткой в пятках. Женщина обвела его расширенными зрачками и моргнула.
   — Зачем ты привёл его, отец?
   — Кто это? — настойчиво спросил жрец. — Что ты видишь?
   — О богиня, — слабо проговорила Фиалка и взялась ладонью за лоб, словно у неё заболела голова. — Мне дурно.
   Она пошатнулась, цепляясь тонкими пальцами за прутья ограды, и тихо осела на каменный пол.
  
   Глава 27
  
   Толстая служанка подступила к своей госпоже. Посмотрела на неё сверху:
   — Что вы с ней сделали?
   — Это знак, — пробормотал старый жрец. Он протянул дрожащую руку сквозь решётку, и коснулся руки дочери, бессильно лежащей на каменной плите пола:
   — Фиалка!
   Женщина шевельнулась, провела ладонью по лбу:
   — Что… что это было?
   — Вы упали в обморок, госпожа, — сухо проговорила служанка. — Давайте-ка, я помогу вам…
   Толстуха пригнулась, кряхтя, расставила ноги, приготовившись поднять свою госпожу с пола. Фиалка отмахнулась от неё.
   — Я видела сон. Странный сон.
   Она поднялась на колени, взялась тонкими пальцами за решётку:
   — Ко мне пришла богиня. Она была печальна и не показала своего лица. Богиня возложила на меня свою руку. Она молча плакала, и я чувствовала, как капают горячие слёзы. Я спросила: «Мать, что недостойная дочь может сделать для тебя?» И тогда богиня посмотрела на меня.
   Фиалка вздрогнула, вцепилась в решётку:
   — Её глаза как два огненных колодца. Её рот и губы — пещера без дна. Всеобщая мать смотрит на тебя, и видит насквозь.
   — Госпожа, мужчинам неинтересно слушать женские сны, — скрипуче сказала служанка. — Стоит ли утомлять их разговорами?
   — Богиня показала мне мою душу. Там пусто и холодно, и посредине пустоши, присыпанной пеплом, стоит одинокое дерево. На дереве, на самой верхушке, где сохранилась зелёная ветка, сидит птица, и ждёт. Ждёт так долго, что оперение её покрылось пылью.
   Рэм услышал, как позади, в темноте подземелья тихо вздохнул Ястреб. Женщина не могла видеть его из своей клетки.
   — Потом среди этой мёртвой пустыни я вдруг увидела его, — Фиалка посмотрела на Рэма. — Он сиял и дробился, как отражение солнца в воде. Вдруг он рассыпался и вновь стал целым, только их было уже двое. У одного в руке был жреческий жезл, у другого — меч. И голос великой матери сказал мне: «Они идут!»
   — Госпожа! — крикнула служанка. — Замолчите!
   — Я в страхе проснулась, а голос всё звенел в моей голове, всё повторял…
   Служанка вцепилась Фиалке в волосы и дёрнула вверх:
   — Замолчи!
   Держа свою госпожу за волосы, служанка зажала другой рукой Фиалке рот. Та укусила её за палец. Толстуха вскрикнула и отдёрнула ладонь.
   — Это знак. Я видела царский трон, он развалился от удара! Мир никогда не станет прежним!
   — Отпусти её! — крикнул жрец. — Как ты смеешь!
   — Нет, — хрипло ответила служанка, наматывая волосы Фиалки на кулак. — Она умрёт. Мне дан приказ убить пленницу, если она скажет лишнее.
   — Царь не мог отдать тебе такой приказ! — Ястреб взбежал по каменным ступенькам к прутьям решётки, и встал рядом с Рэмом. — Отпусти её!
   Толстуха сипло рассмеялась, оттащив Фиалку подальше, в темноту камеры. Женщина выворачивалась, брыкалась, но служанка крепко держала пленницу. Плотнее перехватив волосы на макушке Фиалки, она приподняла её с пола, выхватила из складок юбки короткий нож. Блеснуло узкое лезвие.
   — Во славу богини! — хрипло выкрикнула толстуха.
   — Нет!
   Рэм не успел разобрать, кто это крикнул. Возможно, это был он сам. На краткое мгновение, на один удар сердца время застыло, застыл нож в руке служанки, замер с открытым в немом крике ртом старый жрец. Мгновение всё длилось, а Рэм медленно, словно во сне, взял изогнутый жезл из руки старика и швырнул его между прутьями решётки. Поблёскивая в застывшем, густом воздухе серебром наконечника, жезл, неторопливо крутясь, пролетел через камеру, и ударился в лоб толстухи.
   Сердце стукнуло, и вновь забилось, как прежде. Воздух опять стал воздухом, лёгким и прозрачным. Что-то прошелестело рядом, обдав щёку ветерком, кто-то вскрикнул, а Рэм увидел, что на груди толстой