Что может быть общего у разжалованного подполковника ФСБ, писателя и профессионального киллера? Судьба сталкивает Оксану Варенцову, Олега Краева и Семена Песцова в одном из райцентров Ленинградской области — городке под названием Пещёрка, расположенном у края необозримых болот.
Авторы: Семенова Мария Васильевна, Разумовский Феликс
Но чувствовалось, что это был не просто дежурный выхлоп гражданина, «не любящего» чёрных, жёлтых, носатых, каких-то ещё. Это было нечто гораздо более глубокое, то, что раньше называли криком души. Только в данном случае крик больше напоминал рык. Задавленный и от этого ещё более страшный.
— Коля… — медленно выпрямился Наливайко.
Надо было что-то сказать, но что именно? Василий Петрович не был бы профессором, если бы не умел мгновенно перебрать и, прикинув последствия, отбросить множество вариантов. Как в научном исследовании, так и в подобной жизненной ситуации. «Знаете, Коля, а кровь-то на разрезе у всех красная»? Боже, как пошло. Свести всё к шутке? Глупей не придумаешь. И обидней к тому же.
Коля Борода весьма правильно истолковал его чувства.
— Я, Василий Петрович, тоже когда-то интернационалистом был, — проговорил он с тяжелым вздохом. — Теоретиком… Знаете выражение, что очень легко любить всё человечество, а поди-ка ты возлюби данного конкретного… Чикатило… Я ж вырос на том, что все должны за свободу негров бороться. И в Африку, на Серебряный Берег, добровольцем поехал… А потом мы тех четверых наших нашли… недоеденных… Эти атси их… живьём зажарили, сволочи… Их сами же негры на всём побережье так и называют — дети гиены. И Мгиви этот, тварь, мало того что атси, так ещё и из клана вождей. Татуировку на шее видели? Убил бы шилу, да Матвея Иосифовича обижать неохота…
«Жизнь… — вздохнул про себя Наливайко. — Тебе вот гнида черножопая, а Мотю на зоне спас. Ну и за кем, спрашивается, правда? И есть ли ока?.. А может, мы очень даже и заслужили в двенадцатом году сгинуть?..»
Песцов лежал в палатке и думал. Причём, что было ему не особенно свойственно, почти об абстрактном — сиречь о таком, что никогда раньше не влияло на его непосредственное благополучие, а посему и пребывало «где-то там». Сугубо за гранью его каждодневных раздумий. Ибо являлось проблемой безусловно существующей, но по прикладному своему значению было сопоставимо с исчислением количества чертей, способных уместиться на булавочном острие.
Он считал себя (и вполне справедливо) человеком битым и тёртым, уж смерть-то видел неоднократно, причём в самых разных видах, да что там — и сам от неё уворачивался, и причинял. Скажи ему кто совсем недавно, что его, Семёна Песцова, поразит в самую душу увиденное на местах боёв, происходивших мало не при динозаврах шестьдесят с хвостом лет назад?..
Ну, в общем-то, потрясла его не мешанина старых костей, оскаленных черепов в касках и истлевших рук, сжимавших оружие… Это ещё можно было бы пережить, если бы не наплывавшие в сознание известные с детства слова. «Никто не забыт и ничто не забыто». А также что-то там такое о немеркнущем величии подвига и вся прочая лапша, которую родное государство седьмой десяток лет вешает нам на уши. То самое государство, которое периодически лопается от нефтедолларов и запускает ракеты на Марс, но так и не сподобилось собрать безымянные останки тех, кто отдал за свою страну жизнь. Протянуть газ к Вечному огню, отгрохать посреди города очередной аляпистый монумент — вот и вся вечная память. А то, что множество квадратных километров густо нашпиговано оружием, боеприпасами, осколками снарядов и мин, но главное, человеческими останками… Безвестными, забытыми, скорбно превращающимися в тлен… Это ему, государству, тьфу. На это у нашего богоспасаемого отечества нету ни времени, ни финансов…
— Индюк тоже думал да в суп попал, — надулась обиженная его невниманием Бьянка. — Что-то больно умный ты стал, Песцов. Надо бы у тебя проверить национальность…
— Иди лучше Краеву башку полечи, — мрачно отозвался Семён. — Совсем парень плох, неужели сама не видишь?
Бьянка зевнула. Кто сказал, будто красивая женщина зевает, точно котёнок, тот никогда в глаза не видал живого котёнка. Иначе знал бы, как суживаются в щёлки его глаза, а маленькая пасть ощеривает вполне страшноватые зубы…
— А не могу, — прищурилась Бьянка. — Фаза луны не та… Да ничего, не беспокойся, жить твой Краев будет.
— Ох, и почему же все красивые бабы стервы? — задал свой риторический вопрос Песцов, только Бьянка отвечать не стала. Резко поднялась, одёрнула свитерок и выбралась из палатки.
Солнце по-северному задумчиво парило над горизонтом, в безветренной тишине пробовали голоса вечерние птицы. Природа, казалось, медитировала. Благолепие портили только комары — злющие, породистые, гудящей стеной. Однако Бьянку кровососы не беспокоили: собираясь сюда, она употребила натощак жареного скорпиона, и месяц с тех пор ещё
