Джокер

Надежнейшее изделие бельгийского виртуоза категорически отказывалось функционировать. Зато прозвучал голос, какой вполне подошёл бы древнему скомороху:
— Ишь, расщёлкался тут, разошёлся, ворошиловский стрелок… Кто тебе дал, паря, право распоряжаться-то не своим? Ты жизню свою что, купил? Выменял? Выкрал? Так чего ж самовольничаешь?
— Самовольничаю?..
Возвращаться к обычной реальности оказалось неожиданно трудно. Краев повернулся, с усилием сфокусировал зрение и увидел балагура-мужичка, спускавшегося по тропинке с обрыва. Мужичка вроде поддатенького, в ватнике и начищенных до блеска сапогах. Лицо у него было доброе, бесхитростное, определённо располагающее. Этакий мудрец от станка и сохи, явившийся вправить мозги незадачливому самоубийце.
— А то, — со спокойным достоинством проговорил мужичок. — Пуля ведь дура, мозг холодец, а дыру в башке соплёй не заткнёшь. — И вдруг спросил: — Ну что, болезный, башка-то здорово достаёт?
— Зверски, — почему-то честно, как на духу, сознался Краев. Обдумал собственную откровенность и спросил: — А ты вообще-то кто?
— Хрен в пальто, — заразительно улыбнулся тот. Щёлкнул каблуками и представился: — Никита я, болезный. Блаженный Никита. Всем страждущим помогающий, муки их усмиряющий, на путь истинный скорбных направляющий… Нукось, давай игрушку сюда… — Он неторопливо подошёл, с лёгкостью вынул наган из руки у оторопевшего Краева и направил дуло в небо, на миг став похожим на хрестоматийный памятник политруку, поднимающему в атаку бойцов. — Лучше в белый свет, чем в копеечку!
Выстрелил пять раз подряд, будто бы давая кому-то старт. Кашлянул от порохового смрада, с плеском бросил наган в реку.
— Плыви, плыви, железяка хренова, — сплюнул он, и речка, словно послушавшись, мигом заволокла оружие торфяной мутью. Никита же снова кашлянул, протёр глаза и очень серьёзно кивнул Краеву: — Жить хочешь? Айда за мной. И времени не теряй, у тебя его, паря, не очень много осталось…
Подмигнул, развернулся и направился обратно на свою сторону. Несколько секунд Олег тупо смотрел ему в спину, потом двинулся следом. А что, не в речку же за наганом теперь нырять? С тайной надеждой если не найти, так хоть потонуть?..
Шагал он как зомби, перед глазами всё гуще плыла серая пелена, в голове не было ни мысли. Внутри черепа плескалась боль, и на её волнах одинокой льдиной качалось непонимание. Что же это за наган такой презентовал ему Коля Борода? С патронами заговорёнными? Или дело было вовсе не в нагане и не в патронах? Но тогда в чём?..
Впрочем, он даже и об этом думать внятно уже не мог.
Все остатки сил уходили на то, чтобы очередной раз оторвать от земли правую ногу… поднять. Переставить… А теперь — левую…
Невыносимо медленно они поднялись на обрыв, одолели вкривь и вкось расчерченную сосновыми корнями лесную тропинку — и вышли к деревне Глуховке. Той самой, в которую даже на «Ниве» не мог довезти бабку Ерофеевну сын автобусного водителя… Покосившиеся избушки, в которых доживали век брошенные старухи, убогость, нищета… И небось чадящая лучина по вечерам, ибо электрических столбов в округе решительно не наблюдалось…
— Сюда, паря, — потянул Никита Краева в бузину, среди которой кособочилась замшелая сараюшка. — Заходь, седай на пол. Закрой ладонями глаза.
В ноздри шибанул густой мышиный дух, зашуршало на полу сено… Хлопнула закрываемая дверь. Стерва-боль гадиной завинтилась в мозгу, перейдя, кажется, все мыслимые пределы…
— Ну всё, болезный. Хорош рассиживаться, выходим, — почти сразу раздался в темноте голос Никиты.
Краев отнял ладони, замычал, кое-как разлепил глаза, поднялся, медленно вышел из сараюшки, сощурился на солнечный свет…
И от изумления забыл даже про боль. Кажется, теми же остались только деревья близко подступившего леса. Громадные, мощные, кряжистые, способные припомнить не только Великую Отечественную, но и… ох, страшно даже подумать что. Слева, где полагалось быть топям, поблёскивало огромное озеро, из него в просторную реку бежала искрящаяся протока, а на горушке виднелся крепкий, добротный, посеребрённый временем деревянный забор. Над ним вился дым, долетал запах гари и слышался размеренный тяжёлый звон, словно кувалдой по рельсу.
Уж не тот ли самый колокол, который то ли слышал, то ли не слышал Краев, стоя на судьбоносном мосту…
Он рад был бы спрятаться от слишком громкого звука, но заторопившийся Никита поймал его за руку и потащил прямо туда. Пришлось в очередной раз стиснуть зубы и ковылять, ковылять… А впрочем, его вели не к воротам в заборе, а несколько в сторону туда, где стена леса распахивалась к озёрному берегу. Там, у самой воды,