Джокер

без вкуса закурив, двинулся на край аэродрома. Там, на опушке леса, под прикрытием густых ёлок, была устроена стоянка самолётов его полка. Сейчас она выглядела осиротевшей — вторая и третья эскадрильи находились на задании. И ещё бабушка надвое сказала, все ли к вечеру заполнятся места. На войне, чёрт бы её побрал, как на войне, — скверно.
Зато вот «Яша» Фраермана был на своем козырном месте и в лучшем виде — под берёзой. Туг же присутствовал и авиамеханик, соплеменник Ефима по имени Гад

Соломон. Щуплый, сутулый, в замасленном комбезе, поди догадайся, что на самом деле орденоносец и майор. И чёрта ли ему здесь?
Чёрта Фраерман помянул отнюдь неспроста. Всё, что касалось «Яши» и Гада, было сплошная мистика, загадка и пережиток. Того самого культа. Как хочешь, так и понимай, а факт не отменишь.
Получил «Яшу» Ефим в самом конце зимы, новеньким, сияющим, только с завода. Истребитель был что надо, скоростной, манёвренный, вооружённый до зубов,

способный потягаться на равных с обнаглевшими «Мессершмиттами». Это тебе не норовистый «Ишак» и не четырёхкрылая, похожая на мокрую курицу «Чайка»…

Истребитель прибыл не сам по себе, а в сопровождении личного, можно сказать, авиамеханика Гада. Да не какого-нибудь старшины и даже не майора инженерно-авиационной службы, а инженера-майора.

Это при всём при том, что инженер полка имел четыре звёздочки при одном просвете.

А тут целый майор, да ещё какой: строгий, при ордене Ленина, стриженный под полубокс и с горбатым носом. Одно слово — орёл!
— Фима, послушайте сюда, — с ходу заявил он Фраерману. — Это вам не дирижабль, это таки кошерный моноплан, построенный на деньги синагоги. Так что летайте, Фима, не налево, а направо, и вперёд, к победе над врагом, а не назад.
Практически сразу начались чудеса. «Яша» летал действительно кошерно и вперёд к победе. Его чудесным образом не брали ни авиапушки, ни зенитки, ни пулемёты. Зато «Мессеры» немецких асов падали при встрече с ним, как по волшебству. За неполные четыре месяца Фраерман угробил девятнадцать фрицев и получил от своих прозвище, само собой за глаза, «Жид Порхатый». Не «пархатый», как вы наверняка подумали, а от слова «порхать». Его наградили, произвели в капитаны и пропечатали в газете, где назвали сталинским соколом с красными крыльями, вырывающим печень у циклопа фашизма…

А вскоре начали обнаруживаться вещи ну просто невероятные.
В укромных, недоступных постороннему глазу местах «Яши» Фраерман стал находить странные знаки. Нарисованные красным, на диво таинственные, чем-то очень похожие на памятные ему с детства буквы в Талмуде. А затем однажды глубокой ночью Ефим подсмотрел, как Гад Соломон, сменив майорскую фуражку на кипу,

кружился вокруг «Яши», вроде бы приплясывая, истово раскачиваясь и нараспев произнося то ли заклинания, то ли проклятия, то ли молитвы…
На прямой вопрос, что бы это все значило, товарищ инженер-майор не ответил. И начал суриком при свете трех свечей подкрашивать на киле у «Яши» алые звёздочки, символизировавшие число побед. Звёздочки, что характерно, были шестиконечные, библейские, называемые ещё звёздами Давида…
Больше Фраерман вопросов не задавал. Может быть, оттого, что в строгой бархатной ермолке Соломон был так похож на его раввина папу. Эх, сука-память… Красное, белое…
…Майор стоял на крыле истребителя и копался в кабине, чем-то похожий на страуса, зарывшегося головой в песок. Фраерман знал, что на самом деле страусы так не делают. Он подошёл, кашлянул и обратился к тощему Соломонову заду:
— Гад Израилевич, шалом. Ну как он там?
— Фима, ты ещё спрашиваешь! — Авиамеханик спустился на землю и принялся оттирать бензином что-то красное с рук. — Чтобы я так жил. Все заряжено в лучшем виде. С песнями полетишь. Хава нагила, хава нагила, хава…

От него пахло бензином, краской и одеколоном «Шипр». И похож он сейчас был не на страуса, а на подвыпившего клезмера.

— Да, хава неранена, хава неранена…

— в тон подтянул Фраерман, однако долго веселиться не стал, полез лично осматривать стати «Яши». Проверил, совмещена ли риска на коке и винте, имеется ли люфт в рулях и элеронах, не сдулись ли пневматики