Джокер

на часы и показал малиновую книжку охраннику: — Девушка со мной. Пропустить без досмотра.
Велосипед едва повиновался ему — Пётр Петрович ехал по сложной кривой, не всегда совпадавшей с тропинкой, так что путь до знакомой полянки был отмечен ругательствами и приземлениями. Наконец удалось приковать байки цепью к стволу и — слава тебе, Господи! — подняться на борт. Потом была другая поляна, красный «Юпитер» с коляской, каска с забралом, выбоины шоссе…
Кривоватая вывеска «Горбаня» показалась Оксане родным причалом.
— Ну вот, товарищ стажёр, пока всё. — Пётр Петрович выглядел смертельно серьёзным. — Поздравляю с боевым крещением. Думаю, мы сработаемся… Завтра в девять ноль-ноль вам будет звонок, встреча по паролю, пароль всё тот же: «Говорят, грачи прилетели». Не забудьте отзыв. Ну, до связи.
Быстро оглядевшись по сторонам, он вжал голову в плечи и под рёв мотора исчез в туче сизого выхлопа.
«Вот клоун, — передёрнуло Оксану. — А я дура…»
Больше всего ей сейчас хотелось под душ, смыть ароматы зверофермы. А по большому счёту — сбежать. Стремительно и без оглядки, куда глаза глядят. Подальше от всяких там Максимов Максимычей с Петрами Петровичами. От норок с обгрызенными лапами — хотя уж чего-чего она вроде бы в жизни своей не видала…
Сколько раз за минувшие годы её посещало подобное желание? Прав всё же был мудрец Соломон: «И это пройдёт…»
Выйдя на площадь, Оксана сразу увидела давнего своего знакомца — бомжа Никиту. Тот, даром что блаженный, вовсю торговал.
Да не чем-нибудь, а вяленой рыбой!
— А вота щука зубаста! А вота плотвичка глазаста! Гайдар с Чубайсом поели, потом кишкою скорбели. А вота щука зубаста…
Увидев Оксану, он заулыбался ей, как родной.
— Возьми лещика, душа-девица. Икряной, зкологический, без глиста. Вкус — во рту тает…
Глаза у Никиты были добрые, лик — евангельски светел, и уже рыба казалась добытой не иначе как в море Галилейском.
— Спасибо, денежек нет, — улыбнулась в ответ Варенцова. — Была одна монетка стоящая, да и та тю-тю…
— А ты возьми так, — одарил ее лещом Никита. Кашлянул и вдруг перестал улыбаться. — Ты, девка, это… того… Поглядывай нынче по сторонам. Сон у меня намедни был скверный, а сны у меня, желанная, все вещие. Так что, как говорится, на Бога-то надейся, а сама, девка, держи ушки топориком…
— Ага, и хвост пистолетом, — в тон отозвалась Оксана, нахмурилась, мотнула головой. — Спасибо за леща и за ласку. И за сон в руку. Учту.
Посмотрела в мудрые, синие, как небо, глаза, благодарно кивнула и пошла к себе.
Тихон валялся на кровати — рыжий, усатый, размерами с диванную подушку. При виде хозяйки он вытянул лапищи, пару раз показал и спрятал здоровенные когти.
«Ещё расту, — вспомнив наклейку на чьей-то „Оке“, умилилась Оксана. — А так я — тигр!»

— Будешь хорошим мальчиком, — сказала она вслух, — дам леща. Настоящего, с икрой. Экологического, говорят.
«Ну, если экологического…» Тихон встал, потянулся, вывернулся в зевке, продемонстрировав вполне внушительные клыки. Мягко спрыгнул с кровати, подошёл, хотел потереться в ногах, но принюхался и брезгливо потряс лапой. «Фи, и где ты только шаталась!» И всё-таки потёрся, отчего Оксанино сердце окатило тёплой волной. Она знала что меньший брат её не бросит. Ни при каких обстоятельствах…
Она открыла форточку и скоро уже стояла под душем. Казалось, холодная вода смывала грязь не только с тела, но и с души. Постепенно полковнику Варенцовой расхотелось куда-либо бежать, все проблемы стали казаться так или иначе разрешимыми, все жизненные тяготы и безобразия утратили ауру окончательности и безнадёги. Сейчас она поужинает (ах, лещ, экологический, икряной…), немного отдохнёт, а потом отправится с Тихоном на променад. Вёрст этак на восемь. Ну а уж потом — на закладочку — почитает Краева, дарёный роман. Да… Краев… Олег. — «Боженька, ну присмотрел бы Ты за здешней сотовой связью, ну что Тебе стоит, а?.»
Шум, внезапно поднявшийся за дверью, прервал цепочку мирных и приятных, в общем-то, размышлений. Началось с того, что по стеклу заскрежетало железо, а потом внутри номера шумно захлопали крылья. И одновременно подал голос Тихон. Да как подал! Это был не мяв, не ор, не шипение, даже не рык, а нечто гораздо более грозное! Это был клич исконной, поистине генетической ненависти, сдобренный бешеным вызовом и непреклонным намерением, если придётся, закрыть собой амбразуру!
Оксана с её замедленным человеческим восприятием едва успела вздрогнуть и повернуться, когда дверь зримо содрогнулась от увесистого удара с той стороны. Вот теперь Оксана услышала шипение. Оно