Московская жизнь, казавшаяся издалека такой привлекательной, становится для главной героини романа Лизы Успенской жестокой жизненной школой. Ей приходится столкнуться и с обитателями московского «дна», и с капризными светскими дамами. В момент полного отчаяния она встречает человека, которого, как она вскоре понимает, искала всю жизнь. Но, несмотря на взаимную любовь, счастье с ним оказывается нелегким. Став женой крупного предпринимателя, Лиза не только получает возможность отдыхать за границей и жить в роскоши, но и разделяет с мужем все трудности и опасности его жизни.
Авторы: Берсенева Анна Александровна
и тишиной…
Они сидели на кухне лукинской дачи одни, когда разошлись все, кто приходил сюда в этот день. Темнота подступила к окну, слышался далекий лай собак в деревне.
Сергей открыл скрипучий шкафчик, висевший над плитой. Здесь, за высокими стопками тарелок, мать всегда держала бутылку водки — на всякий случай, расплатиться с нужным человеком. Он вдруг вспомнил, что здесь же взял бутылку самогона много лет назад, когда они прибежали с реки, мокрые и леденеющие, и Юля растирала их, вся золотая в свете лампы…
Они выпили с Юркой молча, не чокаясь, и тот сказал — впервые за этот длинный день:
— Если ты меня простишь, я с тобой не расстанусь.
Между ними никогда не было разговоров о чьей-то вине, но Сергей не удивился его словам: он-то всегда знал, что Юра понимает все, что произошло. Десять лет, разделившие их, исчезли, вместившись в эти Юрины слова, и Псковитин понял: все пройдет, все опоры рухнут, не выдержав натиска времени и пустоты, — а этот взгляд, эта мощная волна спокойствия и силы, идущая от Юры Ратникова, — не пройдет никогда.
Он не помнил, что ответил Юрке, — да это было и неважно, самое главное тот почувствовал без слов, как чувствовал всегда. Они разговаривали допоздна: словно получив от Сергея разрешение на долгий рассказ, Юра говорил о тех годах, которые прошли где-то в другой жизни.
— Я понимаю, ты вправе думать: вот, прижало его, он обо мне и вспомнил…
— Я не думаю, — перебил его Псковитин. — Мне это неважно, Юр, — почему ты вспомнил…
Юра посмотрел на него быстрым и благодарным взглядом, продолжал:
— Я не поэтому вспомнил о тебе, Серега, поверь. Но меня и вправду прижало, я держусь из последних сил.
— То есть? — вскинул бровь Псковитин. — Наехали, что ли?
— Я не об этом. Конечно, наезжают, в меру круто. Пока еще зовут под «крышу» — то одни, то другие, кусочек-то лакомый.
— А ты, ясное дело, под «крышу» к ним не хочешь? — усмехнулся Сергей.
— Не хочу! — решительно произнес Юра. — Не хочу и не пойду, хоть сдохну!
— Но ведь все так работают, Юра, тебе ли не знать! Жизнь такая, нельзя по-другому…
— Можно, — глаза у Юры стали стальными. — Можно. А если я не могу — надо идти в дворники, вот и все. Пойми, я не из-за своих амбиций не хочу идти под бандитов. Просто им нельзя уступать, ни на шаг. Иначе они меня все равно сожрут со временем — зачем я им буду нужен? Был бы я палаточник — другое дело: плати себе потихоньку и горя не знай. А для меня это просто закон самосохранения: раз уступил — и конец, проглотят — не подавятся.
Он встал, закурил, прошелся по кухоньке. Сергей прикрыл дверь, чтобы сигаретный дым не шел через коридор в комнату, где спала Вера Францевна.
— Но я все-таки не об этом хотел тебе сказать, Сережа. Бандиты бандитами, а мне не из-за них тяжело сейчас. Мне кажется, я теряю нить, по которой шел, утрачиваю смысл…
— Тебе надоело, неинтересно стало? — спросил Сергей, зная Юркину способность остывать к делу, которое казалось ему исчерпанным.
— Нет. Если бы надоело — ты же понимаешь, я бы взялся за другое. Но мне стало казаться, что не я управляю своим делом, а оно управляет мной, понимаешь? Оно определяет мой образ жизни, оно мне диктует все — как одеваться, где проводить вечера, с кем общаться и кого избегать… Меня просто пот прошиб, когда я это понял: да что ж, думаю, такое, и ради этого я положил годы? А тут еще эти наезды начались, как только раскрутился — теперь, значит, еще и задницу им лизать, чтоб в живых оставили и дали работать?
— Лизать ты все равно не будешь, — сказал Сергей. — Да и не надо это, ты прав. Я все понял, Юра, — и я согласен.
Псковитин сказал: «Я понял», — хотя на самом деле, как он сам догадывался, ему была ясна только часть сказанного. Но это было неважно — так всегда бывало между ними и прежде, еще в детстве: он внимательно слушал Юрку и тут же выхватывал из его речи то, что относилось непосредственно к нему, Сергею. Нет, это не значило, что остальное было неважно для него, наоборот: именно в «остальном» и видел он Юркино умение обуздать жизнь, привести ее в ясную форму при помощи неясных слов. Псковитин успокаивался, слыша его непонятные слова и видя ясный блеск его глаз…
И, отвечая на вопросительный Юркин взгляд, он пояснил:
— Ты же хочешь, чтобы я тебе помог? Ну, я и сделаю, что смогу.
Так переменилась Сергеева жизнь, и он был благодарен судьбе за эту перемену — за это спасение от бессмысленности и пустоты…
В ту ночь он спросил все-таки:
— А что Саша об этом говорит — ну, насчет «крыши» и чтоб свою службу безопасности делать?
— Ничего, — отрезал Юрка. — С Сашей разошлись пути, я просто не хотел тебе говорить — чтобы ты не подумал, будто я из-за этого пришел к тебе.
Сергей
