Московская жизнь, казавшаяся издалека такой привлекательной, становится для главной героини романа Лизы Успенской жестокой жизненной школой. Ей приходится столкнуться и с обитателями московского «дна», и с капризными светскими дамами. В момент полного отчаяния она встречает человека, которого, как она вскоре понимает, искала всю жизнь. Но, несмотря на взаимную любовь, счастье с ним оказывается нелегким. Став женой крупного предпринимателя, Лиза не только получает возможность отдыхать за границей и жить в роскоши, но и разделяет с мужем все трудности и опасности его жизни.
Авторы: Берсенева Анна Александровна
Ты даже не знал… Я сама рискнула!
— Того — не знал, этого — не предвидел… Хорошо мне живется на свете!
В голосе у него слышалась злость на себя и какая-то новая решимость. И — это был его голос, почти забытый ею за эти страшные дни!
— Халатик надо было взять и тапочки, — наставительно сказала полная пожилая медсестра в приемном покое. — Приехали, как на банкет. Вы где стоите на учете по беременности?
Пока Лиза, краснея, объясняла медсестре, что нигде не стоит на учете, Юра ждал ее в тесном «предбаннике». Она выглянула туда уже после осмотра, пока медсестра заполняла регистрационную карту.
— Знаешь, Юр, врач говорит — ничего страшного, — сказала она. — Может, поедем домой?
— Это врач говорит, чтобы ехали домой? — тут же спросил он.
— Это я думаю…
— Меньше думай, — оборвал он. — Ложись и лежи, сколько скажут.
Лицо у него тут же просветлело.
— Ах, Лиза, Лизонька моя любимая — если бы ты знала… — Голос у него дрогнул, он на секунду замолчал. — Все! Потом поговорим. Что тебе привезти?
«Не было бы счастья, да несчастье помогло», — думала Лиза в тот ясный августовский день, когда Юра наконец забрал ее из больницы.
— Безобразие! — неустанно ругала ее заведующая клиникой, маленькая женщина с интеллигентным и серьезным лицом. — Ты, здоровая молодая женщина, сама довела себя до такого состояния! Как можно, будучи беременной, не спать, нервничать!
— Так сложилась ситуация, — пыталась оправдываться Лиза. — Я же не специально, Регина Яковлевна…
— Ситуация складывается так, как ты ей позволяешь складываться, — заметила врач. — И, если хочешь знать мое мнение, твое поведение — чистой воды эгоизм. У тебя любящий муж, который, я уверена, прекрасно бы понял, что тебе необходим нормальный режим!.. Но ты думала о чем угодно, только не о ребенке!
Лиза опускала глаза, соглашаясь с Региной. Любящий муж! Видела бы его эта милая и разумная врачиха какой-нибудь месяц назад… То есть, наверное, он и тогда был любящим — только вот не замечал никого и ничего!..
«Кого ты обвиняешь? — тут же возражала она себе. — Если кто и виноват, то только ты сама. Как можно было настолько ничего не чувствовать, не понимать того, что — правду Ксеня сказала! — понятно любой бабе!»
Юра заезжал в больницу утром и вечером, каждый день. Официально в отделение никого не пускали, но за шоколадку медсестрички сквозь пальцы смотрели на то, что Лиза выходила на лестницу, ведущую прямо на улицу.
Он взбегал по лестнице стремительно, и дыхание у Лизы учащалось, когда она слышала внизу его легкие шаги.
Она всматривалась в его лицо, стараясь разглядеть следы перемен, происшедших с Юрой за эти месяцы. Она замечала морщинки в уголках губ — раньше не было; она замечала ту же глубокую линию, которая пересекала его лоб, когда она впервые увидела его в больнице — линию страдания… Виски у него стали седые, и сердце у нее сжималось, когда она видела эту седину — хотя, пожалуй, Юру даже красило это серебро в темно-русых волосах.
Но главное — совсем переменились его глаза… Лиза терялась, видя, как изменился его взгляд: она не знала, радоваться или печалиться. Радоваться — потому что любое выражение глаз было лучше, чем безысходная пустота, поселившаяся в них, казалось, навсегда. А печалиться — потому что тот веселый интерес к жизни, которым они лучились, исчез из них совершенно. И любимые ее, загадочные искорки больше не вспыхивали в темно-серой глубине…
Лицо его стало суровее, в нем появилась какая-то неведомая ей прежде жесткость.
— Юра, — осторожно спросила она однажды. — Мне кажется, ты все время думаешь о ком-то, кто тебе неприятен…
— Разве? — удивился он. — Почему ты решила?
— Просто у тебя глаза такие… Как лезвия…
— А! — понял он. — Да нет, ни о ком я не думаю. Просто у меня нет оснований для благодушия, вот и все. Если я о ком-нибудь и думаю так — то только о себе. Я слишком много себе позволил…
Лиза молчала, не в силах ему возражать. Может быть, он и прав, думала она. Может быть, ему надо пройти через это, надо укорять себя и даже проклинать…
Но — что произошло, того не воротишь, и она думала сейчас совсем о другом. Стоя у окна на втором этаже, она с трепетом ждала его появления на аллее больничного двора. И как только замечала его высокую, подтянутую фигуру — вглядывалась неотрывно, словно могла издалека рассмотреть лицо. И рассмотреть она хотела одно: думает ли он о ней сейчас, ждет ли встречи или просто идет навестить супругу? Эти размышления были для нее невыносимы, но она возвращалась к ним снова и снова…
Даже в солнечный июльский
