Его благородие

дворов, прилегающих к присутствию и месту жительства. Просто так. На всякий случай. Мало ли чего. Кроме этого, в моём кабинете висела карта Петербурга. Специально повесил, чтобы лучше представлять, что и где находится. И в присутствии я тоже уделял не менее получаса, чтобы запомнить, что и где находится и по каким улицам лучше до него дойти.
Свернув в один из проходных дворов, я быстро прошагал его и встал с левой стороны, приготовив револьвер. Вначале послышались острожные шаги, которые стали убыстряться и потом перешли на бег, чтобы не потерять меня. Вскочившего мужичка в котелке с утеплением я ухватил за лацкан горохового пальто и сунул к его носу револьвер:
— Ты кто такой, сука? — зарычал я.
— Ваше благородие, — закричал мужичок, — не убивайте, Сивковы мы.
— Какие ещё нахрен Сивковы? — сказал я. — Я только тебя здесь вижу.
— Это мы с папашей, — заговорил мужичок, — папаша у меня филёр и я филёр. Сивковы мы. Работаем в Охранном отделении у господина Сизокрылова, титулярного советника.
— Ну и что? — спросил я. — Я -то здесь при чём? Чего ты за мной таскаешься?
— Не знаю, Ваше благородие, — запричитал филёр, — следи, говорят, за их благородием, выявляй, с кем он общается, чем интересуется. И смотри, говорят, на глаза ему не попадайся, иначе мы тебя вместе с папашей из филёров-то и выкинем. Чего я теперь папаше-то скажу? — чуть не плакал филёр. — Из-за меня и его работы лишат. Работа-то собачья. А другого ремесла мы и не знаем.
— А если бы тебе приказали убить меня? — спросил я филёра.
— А чё нам делать-то? — заскулил филёр. — Мы люди подневольные, чего нам прикажут, то и делаем. Начальству оно виднее, в кого стрелять, а кого удавить в переулке.
— А ты не думаешь, что когда к власти придут социалисты, то они вас с папашей удавят где-нибудь в тюремной камере? — спросил я.
— Папаша говорит, что революции нам бояться не резон, — уже спокойнее сказал мой пленник, — филёры и тюремщики при любой власти нужны, как проститутки и артисты.
— Умён, сукин кот, — сказал я. — И что мне прикажешь с тобой делать?
— А отпустите меня, — сказал Сивков. — Вы сами по себе, и я сам по себе.
— Хорошо, — сказал я. — А кто у вас за старцем святым следит? За тем, что к чете царской вхож.
— А мой папаша и следит, — сказал филёр.
— Так вот, если хочешь остаться на службе, — сказал я, — то пусть папаша твой устроит мне встречу со святым. Понял?
— Понял, чего же не понять, — сказал Сивков, — только папаша мне устроит взбучку за то, что я попался.
— А ты ему об этом не говори, — предложил я, — скажи, что должен одному хорошему человеку услугу сделать. Он тебя спас, а ты ему отплатить должен, а то расплата будет нехорошей.
— Вы, господин хороший, в Питере не так давно, — сказал Сивков, — у нас не принято угрожать филёрам.
— Грозишь? — усмехнулся я. — Я тебя сейчас пристрелю и пойду домой пить чай. А твой папаша пусть тебя хоронит и в деревню отпишет, что откинулся ты в деревянном макинтоше надолго, если не навсегда.
— Ваше благородие, — взмолился филёр, — век жизни благодарен буду, семью в город хочу перетянуть, не убивайте, всё сделаю, как вы просили.
— Как тебя зовут-то, Сивков? — спросил я, убирая револьвер.
— Константином кличут, Ваше благородие, — отозвался бывший пленник.
— Константин — значит постоянный, стойкий, по имени твоему и Константинополь назвали, — сказал я. — Я тебе верю. Встречаться будем здесь. Каждую неделю во вторник проверяй тумбу афишную на углу Литейного. Увидишь красный крест с левого края — приходи в полдень на следующий день. Нарисуешь чёрный крест с правого края — жди меня в полдень на следующий день. Поверь, что со мной лучше дружить, чем враждовать. И смени пальто. В этом пальто любой признает в тебе филёра.
Я поправил на себе портупею и спокойно пошёл к выходу на проспект. В принципе, за слежку можно не беспокоиться. Она есть и это уже успокаивает.
В газете прочитал, что Марии Склодовской-Кюри присуждена Нобелевская премия «За выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента». Это, пожалуй, самое значительное открытие двадцатого века, устанавливающее вооружённый паритет между странами, способными устроить мировую бойню.
Дни шли за днями, а я, честно говоря, ничего не сделал особенно такого, что могло бы изменить нашу жизнь. Целыми днями я рассматривал проекты, ценные продвигал вперёд по военной линии, потому что гражданские чиновники меня бы и слушать не стали. Надо же, какой Ньютон выискался, сказали бы они и пошли курить в курилку, обсуждая ножки танцовщиц в балете.
Сомнительно, что за три года при том уровне технологий могут ввести в действие