Рассказ об офицере пограничных войск, который в результате травмы из лета 1985 года попадает в суровую зиму 1907 года в губернском сибирском городе. Используя свои знания, трудолюбие, главный герой легализуется в условиях царской России, подтверждает своё среднее и высшее образование и поступает на военную службу, где делает головокружительную карьеру. Встреча с арестованным монахом Григорием Распутиным наводит на мысль о том, что он может повернуть колесо истории так, чтобы страна избежала потрясений революций и гражданских войн и стала передовым государством мира.
Авторы: Северюхин Олег Васильевич
Николай Второй и пожал ему руку. — Вверяю жизнь свою и жизнь моих близких в ваши руки и Ангелу Господа нашего.
Николай Второй выглядел успокоенно и даже живо. Также выглядела и императрица, подошедшая к нему и присевшая на подлокотник кресла. В углу у иконостаса молился Григорий Распутин.
— Святое семейство, — подумал я. — Прямо-таки Тайная вечеря.
— А вы действительно Ангел? — спросила меня АФ.
Я не стал отвечать, так как засмеялись все, в том числе и императрица.
— Говорят, что вы поэт, — сказала она. — Может, прочитаете что-нибудь?
Я не привык ломаться на публике, как жеманная девица, поэтому сразу прочёл из давнего:
— Прекрасно, — сказала АФ, — но как-то грустно. Николя, давай попросим Петра Аркадьевича брать с собой на обеды к нам этого поэтического капитана.
— Хорошо, радость моя, — сказал Николай Второй и, обратившись ко мне, — а вас жалую орденом Святой Анны третьей степени. У капитана должен быть такой орден.
По статуту, награждение должно начинаться с четвёртой степени, красного знака за храбрость на эфес сабли. В армии этот орден запросто называли клюквой, а у меня на груди уже была Анненская медаль для нижних чинов, потому я и перескочил через ступень.
МН дома сказала, что орден нужно обязательно обмыть. Я с ней согласился, сказав, что этот орден по значимости стоит намного выше других, украшенных бриллиантами, орденов.
МН не вникала в подробности, но с удовольствием подняла рюмку за моё продвижение.
О моих успехах было отписано на периферию и вскоре МН передала поздравления от ИП и Иванова-третьего.
Иванову-третьему я предлагал помощь в переводе в столицу, но он отказался, сказал, что дома ему и стены помогают служить, а в столице можно заделаться этаким Акакием Акакиевичем, у которого из-под носа уведут новую шубу.
Вот оно, оказывается, как делается высокая политика и как награждают орденами за подвиги, о которых нигде не будет написано, и никто не упомянет рядовых участников этого процесса. Я всё время была рядом и ничего не знала об этом. Это даже хорошо, что ОВ ничего не говорил мне. Я женщина слабая и могла бы где-то и проговориться о происходящем.
Я помню, как Его благородие в конце присутственного времени запер на ключ дверь в наш кабинет, посадил меня за стол, дал лист настоящей гербовой бумаги, список титулований ЕИВ и показал, где и что должно быть написано.
— Смотри, Терентьев, — сказал он, — одно слово на стороне и ту уже будешь не полковым писарем Терентьевым, а покойником Терентьевым. Важные дела решаем, и от тебя судьба нашей страны зависит. Пиши!
Когда дело правое, то всё идёт как по-накатанному. Писал важный документ и руки не тряслись. Во всём Указе ни единой помарки, ни одной ошибки. Его благородие прочитал, посмотрел на просвет, свернул лист на четыре части и положил в карман.
— Где-то у тебя был кусочек сургуча, Терентьев? — спросил он.
У меня в выдвижном ящике стола всякой мелочи достаточно. Я достал две палочки сургуча. Один коричневый, другой — кроваво-красный для любовных или особо важных писем. Капитан выбрал красный.
Если что-то случится, то сразу пойду в несознанку. Знать ничего не знаю и ведать ничего не ведаю. Ничего не писал и ничего не видел. Я человек маленький. Зато, когда в газетах было опубликовано то, что я писал, а важного там было всего две строчки, то тут и я грудь колесом. На японской подвигов совершить не удалось, зато в мирное время отличился.
А потом его благородие принёс мне погоны полкового писаря, это как бы фельдфебеля у строевых, то тут и корешки мои
