Его благородие

— подумал я и, не обращая ни на кого внимания, продолжил штудировать учебник.
Внезапно ко мне подошёл молоденький солдатик и сказал, что меня зовёт к себе старшой.
— Старший унтер-офицер? — переспросил я.
— Да нет, — махнул рукой солдатик, — старшой, вон лежит в кровати.
— А зачем? — спросил я.
— Как зачем, — у солдатика от испуга расширились глаза, — он же старшой, он тут самый главный.
Понятно. С первого дня столкнулся с казарменным братством-товариществом.
— Ладно, иди и приводи себя в порядок, — командным голосом сказал я и продолжил сидеть.
Солдатика ветром сдуло. Я видел, как он что-то говорил на ухо «старшому».
— Эй ты, — заорал старшой, — иди сюда, блядь!
В казарме стало так тихо, что летящая муха звучала бы как трёхмоторный бомбардировщик.
— Без драки не обойтись, — подумал я и стал присматриваться, что мне нужно сделать, чтобы вырубить старшого и отделать его шестёрок. Я уже присмотрел табурет с расхлябанными ножками, а старинные военные табуреты это не сопливые кухонные табуреточки конца двадцатого века.
Я встал и вразвалку подошёл кровати.
— Чего тебе? — спросил я.
— Сымай сапоги, — приказал «старшой».
— Зачем? — спросил я.
— Я их буду носить, а ты мои опорки наденешь, — загоготал «старшой». Трое не самых здоровых солдат подхихикнули. Вот он голос Маяковского, что единица — это ноль, голос единицы тоньше писка, каждый сильный ему господин и даже слабые, если трое. Вот и получилось, что одна сволочь и трое шестёрок захватили власть в роте и никто не может доложить по команде, чтобы не слыть стукачом. Как в Советской Армии, кто попробует бороться с неуставными отношениями, тот становится всеобщим врагом и неуставные отношения не затихают, а расцветают. Точно такое же и советское правосудие, стоящее на защите криминала, а не законопослушных граждан.
Под взглядами чуть ли не сотни солдат я тихонько снял с правой ноги новенький юфтевый сапог с твёрдым и необмятым задником и новеньким каблуком, сжал в голенище в кулаке и у меня получилось оружие типа палицы, с которой я бросился на «старшого».
Прицел был точен, и я должен был ударить его по центру плохо выбритой морды, но он дёрнулся назад, оперся головой в прутья на спинке кровати и тут ему пришёлся хороший удар сапогом по лбу. Голова «старшого» проскочила между прутьями, хотя, по идее, голова не должна была проходить. У нас в училище так было. Кровати за сто лет практически не изменились. Один наш товарищ страдал зубами и ночью как-то просунул голову между прутьями. А тут и боль прошла, и он так и заснул с головой между прутьями. Мы потом слесаря-сантехника вызывали, чтобы он распилил один прут и вызволили бедолагу.
«Старшой» дёргался на кровати и пытался разогнуть железные прутья, но у него не хватало сил на это.
— Это тебе за блядь, — сказал я и ударил его сапогом в район солнечного сплетения. «Старшой» охнул и затих.
— А ну тащите сюда его «шестёрок», — приказал я.
Солдатская масса преобразилась. Она почувствовала во мне своего командира и защитника. «Шестёрок» притащили быстро и, как я понимаю, пока тащили, выместили на них все свои обиды. Но и солдатики были не дураки, и по морде никого не били.
— Ещё раз замечу, что кто-то нарушает требования Устава внутренней службы, тот почувствует на себе все прелести Дисциплинарного Устава, — сказал я. — А сейчас приводите себя в порядок и готовьтесь к построению на ужин.
Солдаты разошлись по сторонам, и казарма стала жить жизнью воинского подразделения, а не арестантской команды под руководством паханов.
Я зашёл в отдельную комнату взводного старшего унтер-офицера Каланчова и по его внешнему виду понял, что он всё видел.
— Что теперь будет? — испуганно спросил он.
— Ничего не будет, — сказал я. — Вам, может быть, лучше перейти на нестроевую должность? Если что, то я могу походатайствовать.
— Вы это сможете? — обрадовался Каланчов. — Я был бы вам так благодарен. Вы уж там распорядитесь, а я скажусь больным. Вы ведь поддержите меня?
— Не волнуйтесь, господин старший унтер-офицер, — официально сказал я, — только как это воспримут отделённые командиры в унтер-офицерских чинах?
— Не волнуйтесь, — сказал он, — я им скажу, что вы присланы сюда на должность командира роты и никто слова поперёк не скажет. А меня называйте просто Иван Николаевич. Хорошо?
— Хорошо, — улыбнулся я. — Я кашу заварил, я и буду расхлёбывать. Только суку эту из кровати не вынимайте. С ним ничего не случится, а порядок в подразделении нужно наводить.
— Кашу-то заварил я, — сознался старший унтер-офицер. — Офицеров и фельдфебеля в роте нет. Уехали на японскую и с концами. За нами приглядывает капитан Дёмин, но он