Его благородие

ребёнка засыпали со всех сторон подарками, и он не знает, что ему больше нравится. Но я думаю, что все скоро рассосётся. А Кочергин вас сильно подвёл. Он социально близкий социал-демократам и ещё проявится там. Поверьте мне. Я эту публику хорошо знаю. Они мстят своим хозяевам. И у меня в социал-демократической среде появится новый и опасный враг, обещавший мне не делать гадости.
Подполковник Скульдицкий мгновенно пыхнул слабозаметным румянцем и сразу потух, сказалась многолетняя выучка и выдержка.
— Меня всё время удивляет ваша осведомлённость во всех вопросах, которые недоступны и малоизвестны большинству населения, — сказал Скульдицкий. — Я хотел бы, чтобы вы иногда давали мне консультации по некоторым вопросам.
— Это вы так вербуете свою агентуру? — спросил я. — Я сейчас в армии, и вы прекрасно знаете отношение офицерского корпуса к корпусу жандармов. Мне тоже придётся проявлять корпоративную солидарность.
И снова подполковник Скульдицкий полыхнул слегка заметным румянцем.
— Что у вас за манера обижать своих собеседников? — сказал обиженно подполковник. — Я к нему по-дружески, а он сразу выстраивает вокруг себя неприступную стену.
— Не обижайтесь, Владимир Иванович, — успокоил я его, — конечно, я помогу. У меня сейчас обратной дороги нет. Соцдеки всё заносят в записные книжки. И архивы ваши рано или поздно попадут в их руки, да и контрразведка у них работает неплохо. Так что, сколько верёвочке не виться, а шила в мешке не утаишь. И в армейскую агентуру подлецов вербовать не надо, предадут первыми.
— Дело не в этом, — сказал Скульдицкий, — нам позарез нужны такие офицеры, как вы, которые понимают ход событий и знают, что нужно делать. Подумайте, если решите, то вам будет обеспечен быстрый служебный рост, и вы займёте достойное положение в нашей иерархии, возглавив перспективное направление борьбы с новой революцией.
— Вы уж не обижайтесь, любезный Владимир Иванович, я искренне ценю ваше участие ко мне, — ответил я, — но я буду белой вороной в вашей среде. Я считаю, что бороться нужно не с революцией. Нужно разрушать революционную базу революционеров — пролетариата и беднейшего крестьянства — причём не путём его физического уничтожения, а повышением их материального и культурного уровня до такого положения, когда у них главными будут личные интересы, а не революционные идеи.
В корпусе жандармов должны быть не держиморды, множащие число потенциальных революционеров, избивающие безоружных людей, отправляющих в армию студентов, изгоняющих их из университетов и садящих в тюрьмы. Этих держиморд можно выгнать из Отдельного корпуса жандармов, но Отдельный корпус жандармов из них выгнать невозможно. Это как зачумлённые. Чума не лечится и жандармский синдром тоже неизлечим. Даже члены семьи обоего пола становятся жандармами в миниатюре.
И это не всё. Власть должна меняться в соответствии с меняющейся обстановкой. Это, простите за сравнение, как беременная женщина, которой нужно рожать, а ей говорят, что если она выпьет пару горьких порошков, то всё у неё пройдёт. Вы думаете царь и правительство это понимают и пойдут на это? Никогда. Легче вышвырнуть из Отдельного корпуса жандармов такого смутьяна, как я, и продолжать делать всё, что делалось до сегодняшнего дня.
Вы думаете, что задавили революционное движение «столыпинскими галстуками»? Ничего подобного. Вы оставите потомству «столыпинский вагон», а они поставят его на колёса и по городам будут ездить столыпинские автомобили, хватая в клетки людей, которые косо смотрят на власть.
Вы ещё забываете, что пролетариату и беднейшему крестьянству нечего терять, кроме своих цепей и в борьбе за мечту их поддержит русская интеллигенция, с которой они потом расправятся и воспитают свою интеллигенцию, которая снова будет стремиться к революции.
К чему становиться белкой, которая тысячелетиями крутит колесо поймавшего её человека? Пусть когда-нибудь белка выскочит из колеса и побежит по своему пути на заветную ёлку или на заветный кедр щёлкать свои любимые орехи. Все демократические преобразования после 1905 года похожи на щепотку орехов, которую кинули белочке в парке.
— Загадками говорите, Олег Васильевич, — сказал жандарм, — внутренне я понимаю, в чём суть сказанного, но вся натура моя как человека государственного, восстаёт против, а что будет впереди — непонятно. Мы друг друга поняли, только никому не говорите о том, о чём мы говорили, в частности, вашему другу Иванову-третьему. Полиция далеко не видит и доверять ей нельзя. Они даже своим осведомителям платят по тридцать рублей, как будто не помнят, что Иуда Искариот предал учителя своего Иисуса Христа именно за тридцать сребреников. За медаль