Экспансия. Тетралогия

его. Попытка удалась — силовые оковы позволяли поднять руку к голове. Но когда Кирилл решил до тронуться до предмета, который висел на его шее, пальцы уткнулись в силовой барьер.
— Не спеши, драчун! — повторил прапор. — Я сделал для тебя, все что мог. — Прапор смешно наморщил похожий на картофелину нос. — На большее не имею права. Жди утра.
Тюремщику было лет тридцать. Взгляд серых глаз казался добрым. Во всяком случае, Кириллу так показалось. Может быть, это была реакция на пусть и не полное, но освобождение от пытки неподвижностью. Говорят, осужденных к смертной казни убийц в некоторых случаях казнят именно таким образом, и умирают они совсем не от голода или жажды, поскольку им искусственно вводят питательный раствор и выводят продукты жизнедеятельности…
Кирилл даже поежился.
Впрочем, ему-то смертная казнь не грозит. Он ведь не убил обрезка. Подумаешь, сломал челюсть — такую травму корпусные медики вылечивают за три дня. Травмированного, кстати, тоже будут кормить питательным раствором. Как преступника… Зато, когда выпишут, в столовой он испытает самое настоящее счастье от пищи, которую можно есть ложкой или вилкой. Даже то, на что раньше смотреть не хотел, стрескает за милую душу!
— Ну все, — сказал прапор. — К утру будешь, как огурчик. На допрос пойдешь, как на свидание… Парня-то, небось, покалечил из-за бабы?
Кирилл закрыл глаза. Не хватало еще тюремщику про Светлану рассказывать!
— Можешь не отвечать, — прапор усмехнулся. — И так все ясно. Из-за чего еще мужики друг другу рыла чистят! Все мы одинаковы.
В душе Кирилла зародилась злоба — ему показалось, что прапор начнет сейчас, подобно Догу, размазывать по дюзам нынешние порядки.
Однако тот достал из нагрудного кармана кителя некий прибор, глянул на шкалу, удовлетворенно хрюкнул и направился к дверям.
— Послушайте… — Кирилл с удивлением обнаружил, что может говорить, и от неожиданности закашлялся.
Прапор, остановившись возле двери, ждал, пока арестант прокашляется.
— Послушайте, — давясь, сказал Кирилл, опасаясь, что прапор уйдет. — А кто меня будет допрашивать?
— Кому следует, тот и будет… В первый раз на губе, что ли?
— Да.
— Удивительно! Судя по тому, что ты сделал с тем парнем, по тебе давно камера плачет. Допрашивать тебя будет один из руководителей лагеря, он же и приговор вынесет. Считай, как судья…
— А адвокат будет?
— Ага, сто адвокатов выделят… Ты, милый мой, не на гражданке. Скажи спасибо, что не в зоне боевых действий. Там бы под военно-полевой суд попал, и точно в штрафроту.
— А тут что мне грозит?
— Это как начальство решит. От десяти нарядов вне очереди до года в штрафной роте. Как покажешься. Разглядит в тебе злостного нарушителя — штрафная, докажешь, что драка была неприятной случайностью, нарядами отделаешься. Ну, и многое еще будет зависеть от того, как тебя охарактеризует прямое начальство.
Прапор ушел, и камера опять превратилась в пространство беспросветной ночи. Впрочем, темнота — ерунда. Как говорит Спиря, темнота — друг молодежи. Главное, неподвижность не ломает кости. Можно даже заняться созданием триконки, все равно, как ни странно, сна ни в одном глазу…
Однако тут же выяснилось, что околомарсианский инфор Кириллу подчиняться не намерен. То ли связь блокируют силовые оковы, то ли само здание.
Черт, да конечно же! Ведь если это тюремная камера, здесь не должно быть никаких развлечений. Чтобы арестанту жизнь медом не казалась. А то будет вирши сочинять и по углам развешивать.
Вирша возникла в мозгу мгновенно.

Последняя строчка имела двойной смысл. На мгновение стало смешно. Если сделать триконку запаздывающей, то она проявилась бы в камере, когда Кирилла и след бы простыл. Интересно было бы глянуть в этот момент на физиономию здешнего прапора!…
Впрочем, ладно. Прикинем-ка мы лучше, чем нам может грозить скорый и правый суд. Скорый, правый, скорый до расправы…
Да, пожалуй, ничем серьезным. Что мне можно