Эра Милосердия

взглянул на меня, буркнул:
– Ты где шляешься, Шарапов? Время уже к семи, а тебя все нет…
– Сейчас доложу, – пообещал я, скинул плащ, причесался и занял выжидательную позицию. Глеб дочитал записку, перевернул ее вниз текстом, ухмыльнулся:
– Ну, валяй, орел, докладывай. По лицу вижу, сейчас будешь хвастаться.
– Так точно, – сказал я. – Только не хвастаться, а сообщать о результатах проверки. Хвастаться нескромно как-то…
– Ну-ну, скромник… Слушаю.
Я выждал немного, чтобы как в театре, эффектно, и сказал:
– Груздев невиновен. Освобождать его надо!
Получилось не так, как в театре, а наоборот, будто бухнул я холостым. Жеглов поморщился, сказал хладнокровно:
– Да ты шутник, оказывается. Ну ладно, шути дальше.
– Я не шучу, – сказал я. – В книжке, которую ты мне дал, написано, что сила доказательств – в их вескости, а не в количестве. И я с этим согласен…
– Тогда порядок, – не удержался Жеглов.
Я не стал заводиться, кивнул:
– Ага, точно. Вот я поговорил по душам с Груздевым и понял. Что у нас с ним что-то получается не то. Калибр не такой у человека, чтобы из-за квартиры на душегубство пойти…
Жеглов снова перебил меня.
– Я, конечно, не Лев Толстой, – сказал он. – Но тоже отчасти психолог… И хочу внести некоторую ясность с Груздевым. Почти все сослуживцы характеризовали его как человека скрытного. Да мы и сами в этом убедились. А скрытность обязательно означает притворство, – значит, ложь… Уже одного этого немало, потому что притворщик, врун – потенциальный преступник…
Я эти рассуждения даже дослушивать не стал.
– А если человек скрытный от застенчивости, например? – сказал я, но сообразил сразу, что к Груздеву это, пожалуй, вряд ли относится, и поправился: – Или от скромности? Тоже потенциальный преступник?
Жеглов, конечно, зацепился:
– Скромный он – это да, точно, прямо институточка голубая, чистая, как мак! – И, довольный собой, посмеялся немного, а потом посерьезнел как-то с ходу, будто тряпкой с лица смех стер, сказал: – Давай к делу, что ты бодягу развел…
– Так я и собирался к делу, а ты тут со своей психологией, – сказал я досадливо. – Можешь ты меня минуту послушать, не перебивая? Мы рассчитали, что сосед Ларисы видел Груздева на лестнице около семи часов – как раз в это время кончился матч ЦДКА-«Динамо»…
– Ну?
– Ты помнишь, что сосед этот, Липатников, времени не знал, только по футболу мы и сориентировались?
– Так.
– И кто играл, он не помнил, помнишь? Он еще сказал, что не болеет…
– Заладил: «помнил», «помнишь»! Не тяни кота за хвост, что у тебя за привычка!..
– Я не тяну, я хочу, чтобы ты все до мелочи вспомнил – это очень важно. Так вот, на радио мне сказали, что в этот день был еще один матч, «Зенит»-«Спартак», и трансляцию его закончили в четыре. Понимаешь – в четыре! Соображаешь, что это значит? – спросил я и протянул Жеглову справку из радиокомитета.
Он взял справку, внимательно прочитал ее, с недоумением посмотрел на меня, повертел справку в руках, будто хотел еще что-нибудь из нее выжать, но больше там ничего не было написано, и он сказал:
– М-да… Это несколько подмывает показаниям соседа… Но мы ведь на них меньше всего базировались.
– Я извиняюсь, – сказал я запальчиво. – Это, по-моему, подмывает не показания соседа, а наши с тобой расчеты. Сосед что? Он утверждает, что видел Груздева после матча, а когда это было, ему неизвестно. А Груздев сразу сказал, что встретил Липатникова в четыре. Это как будем понимать? Он ведь показания соседа предусмотреть не мог?
– Да черт с ними, с этими показаниями, – сердито сказал Жеглов. – Мы и без них бы обошлись.
– Пока не обходились. Ты же сам про скрытность Груздева толковал и целую теорию из нее вывел: раз скрывает, что был в семь, значит… и все такое прочее…
Жеглов разозлился всерьез:
– Слушай, орел, тебе бы вовсе не в сыщики, а в адвокаты идти! Вместо того чтобы изобличать убийцу, ты выискиваешь, как его от законного возмездия избавить.
И оттого, что он разозлился, я, наоборот, как-то сразу успокоился и сказал ему уважительно:
– Глеб Георгиевич, ну что ты на самом деле… Мы ж с тобой одну работу работаем, просто я хочу, чтобы возмездие действительно законное было, – как говорится, без сучка-задоринки. Ты же лично против Груздева ничего не имеешь, верно? Но уверился, что он преступник, и теперь отступать не хочешь…
– А почему это я должен отступать? – рассердился Жеглов.
– А потому, что факты. Вот ты послушай меня спокойно, без сердца. Я после разговора с Груздевым думал много… плюс все делишки Фокса этого растреклятого.