Бывший диггеродиночка Леший, а ныне офицер спецслужбы Синцов обеспечивает безопасность московских подземелий и ищет легендарное Хранилище, в котором предположительно спрятано несколько тонн золота, пропавшего во время эвакуации золотого запаса в сорок первом году. Но подземная Москва притягивает самых разных людей.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
питекантроп… Дурак. Он увидел себя, бредущего седьмого числа каждого месяца в почтовое отделение, где уже выстроилась очередь из таких, как он, пенсионеров – Михалычей, Сергеичей, Палычей. Потом вместе с жалкой этой компанией в винный отдел: «мне беленькой бутылочку!..» А скорее даже не беленькой, а какой-нибудь мутно-желтенькой, подешевле. И колбасу он будет себе высматривать в той витрине, где в кучу свалена продукция «бюджетного класса». «Ну, что вы смотрите, дедушка? Вам на закуску? Так берите ливерную!». Унылая, страшная… бесконечная дорога.
А ведь я не смогу, подумал он. Точно – не смогу! Еще тогда, на Майорке, у него было чувство, что он принял какой-то опасный яд, который будет долго таиться внутри, без боли, никак не напоминая о себе – до тех пор, пока он не вернется в Москву, пока не ступит в московскую слякоть, не затоскует, пока жизнь его вдруг не надломится в этой каменной клетке и не рухнет. И тогда он вспомнит те золотые дни, увидит их так ясно, отчетливо, как не видел там, гуляя по набережной, попивая мартини в рубке роскошной яхты, вдыхая морской воздух, обнимая ночью Наташку в просторном номере «Альмудайны». И яд выплеснется в кровь, и с хрустом, с треском вырвет его окровавленную душу из тела. И будет душа его отныне где-то там, в Средиземном море, болтаться на прибрежных волнах, как рыбьи потроха, а сам он останется здесь – в своей московской кухне, пустой и мертвый, с опустевшей бутылкой в руке…
А это ведь Родька во всем виноват! Он их развратил! И его, и Наташку…
Так это стало вдруг понятно Сергею, что он даже сел. Да, да… ведь вспомни: не все было там гладко, на Майорке, и не всегда. Ведь ругался он там с Наташкой, и не раз, и чуть не ушла она тогда от него. И напивался, и тоже сидел пьяный, как сейчас, и размазывал сопли… А потом Родька приехал, и – начался праздник! Пошлопоехало! Все изменилось! Море стало синим, песок золотым, воздух превратился в драгоценный пьянящий напиток – какой к черту коньяк, какая водка! – и Наташка стала ласковой и нежной, как в первые их годы. Нет, на самом деле он не думал, что она в него, в Родьку, втрескалась, это не то… Просто им всем хорошо было. Деньги лились рекой, заботы отступили, не было ничего невозможного: яхты эти, «ламборджини», випложи всякие. Праздник, одним словом…
А после него – похмелье, расплата. Яд разрывает нутро, тащит прочь душу. И ничего так не хочется, как… еще яду! Похмелиться! Пусть только отпустит, не мучает его! Нет, это не похмелье, это наркотическая ломка!
Где твой сладкий яд, Родька?!
Семаго уже не сидел, метался по квартире в трусах и майке, сам не зная зачем. Потом вспомнил. Нашел в гостиной пачку фотографий с Майорки. Бухнулся на диван, перекладывал фото трясущимися руками, рассматривал так и сяк, все никак не мог представить себе, что там все осталось по-прежнему, точно такое же море и песок, и горят огни на проспекте Хайме, и шумят карликовые пальмы у входа в «Палм Палас», и беззаботные прохожие гуляют по набережной у городского рынка… То же самое, что алкоголику смотреть на бутылку водки и не иметь возможности ее выпить.
Саммит начинается завтра, сегодня по плану размещение в гостинице, отдых, знакомство с городом и прочее. С городом Родион и так был хорошо знаком, лучше некуда. Ностальгировать, бродить по улицам детства, звонить старым московским знакомым и предаваться совместным воспоминаниям – ни малейшего желания.
Он кое-как растолкал по ящикам свои вещи, принял душ, заказал на вечер столик в ресторане на первом этаже. Потом взял такси и поехал в Зеленогорск.
Обшарпанная улица, обшарпанный дом, обшарпанная комната, обшарпанная кухня, обшарпанная жизнь…
– Это тебе, ма.
Он протянул пакет с целым ворохом одежды: деловые костюмы, вечернее платье, блузки, юбки, жакеты, одних только джемперов штук пять – за эти восемь лет, проведенные вдали от дома, Москва стала казаться ему (как и всем европейцам) слишком холодным городом.
– Спасибо, Родик.
Когда-то этим все и ограничилось бы – легкий благодарный поцелуй сыну, пакет отставлен в сторону, продолжаем пить кофе. Да, были времена, когда хорошие вещи из Парижа не являлись для Светланы Мигуновой чем-то необычным. Сейчас она не удержалась, открыла пакет, заглянула внутрь, вздохнула, отставила в сторону.
– «Версаче»… «Кавалли»!.. Подумать только! – Она нервно рассмеялась. – Настоящие? Кажется, целую вечность я не…
У нее дрогнули губы, заблестели глаза.
– Самый настоящий «Версаче», ма! – с преувеличенным энтузиазмом заверил
