Бывший диггеродиночка Леший, а ныне офицер спецслужбы Синцов обеспечивает безопасность московских подземелий и ищет легендарное Хранилище, в котором предположительно спрятано несколько тонн золота, пропавшего во время эвакуации золотого запаса в сорок первом году. Но подземная Москва притягивает самых разных людей.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
останься, вах, вернись ко мне…
Он брезгливо поморщился.
– А я так думаю, что не надо. Мужчина не ронять себя ни перед кем. Гордость должен быть. Захочет она – будет с тобой, никуда не денется. А не захочет – так и ладно. Я хочу выпить за тебя, дорогой, чтобы ты был веселый и здоровый на воле, чтобы пил и гулял, и чтобы там…
Крепкая, заросшая волосами рука Магомеда показала на стену комнатки, за которой находилась сцена, а дальше – кусочек жилой зоны, обнесенная колючей проволокой «запретка», простреливаемый с вышек трехметровый бетонный забор с режущей спиралью поверху, а потом – вольная территория.
– Чтобы там, на свободе, ты оставался настоящий мужчина, какой ты всегда был здесь, в неволе. За тебя, Тарзан!
Тарзан поклонился Магомеду, в знак признательности прижав правую руку к груди, в полной тишине залпом осушил свою кружку. Все последовали его примеру, и лишь после того, как пустые кружки вернулись на место, вновь раздался галдеж и чавканье.
– А помнишь, Тарзан, как ты первый раз объявился? – подвыпивший Михо ударился в воспоминания. – Как стоял вон в том углу, а Бледный тебя к стенке пришивал – помнишь?..
– Я тебе никакой не Тарзан, придурок! – заорал «именинник», врезав кулаком по столу. – Я – Бруно Аллегро, ты понял? Я человек-звезда! А ты кто такой? Что ты здесь делаешь? Что ты вообще умеешь?
– Да нормально, успокойся…
На Михо шикнули, и он умолк. Эпизод с Бледным помнили все, это местный фольклор, легенда. Восемь лет прошло с тех пор, но будут помнить и пересказывать еще восемь лет, а потом и еще.
– А я смотрю – вскочил: по нарам, по стенке, ну чисто в кино! И – пяткой в репу дыц! Ну, думаю, точно Тарзан, какой из джунглей!
– И отскакивал еще, как резиновый! Я смотрю, это, не понимаю: он чего, из каучука, что ли, сделанный?
– Не! Из презерватива!
– Из дубинки ментовской – во!
– А потом иголкой ему в глаз нацелился, тот и потек…
– У Бледного мозгов и так на один понюх было. А после и того не осталось…
Тарзан жадно обгладывал жареную курицу и сопел. Он сразу понял жизнь невольную, житуху-нетужиху. Не постоишь за себя сам, никто не поможет; обидишься, пожалеешься – пропал. А возбухнешь не по адресу – сам и виноват. Вот как Бледный нарвался. Или те два придурка с Лиговки, которые после больнички больше в зону не вернулись, выпросились в другую с позором. Это сейчас зеки вспоминают дела прошедших дней легко и весело, с прибаутками: о! новичок-карлик вмолотил в стену Бледного, который выше его в два раза и раза в три тяжелей! Ай да ловкач, Тарзан! Ай да молодец! А тогда для всех это был захватывающий и жестокий цирк, все смотрели и облизывались, никто не бросился помочь. Все правильно. Всё – сам, только сам. Окажись Тарзан слабее, поддайся, сидел бы он сейчас в дальнем от окна углу отряда, никому бы и в голову не пришло устраивать ему торжественные проводы. Да и дожил бы он до этой воли-то? Не факт. А так – дожил. И неукротимый характер Тарзана никуда не делся, бурлит вовсю.
– Он ловкий, как обезьяна, – вдруг донеслось до обостренного слуха.
– Ты что сказал, Михо?! – карлик соскочил с табуретки, вытер руки о комбинезон и направился к небритому кавказцу.
– Ты как меня назвал?
– Я не называл. Просто сказал, что ты ловкий. Я не хотел тебя обидеть, – попытался сгладить ситуацию тот.
– Тихо, Тарзан, тихо, – Магомед обнял карлика, усадил обратно за стол, уговаривая: – Михо не подумал, у него не то слово вырвалось, он извиняется. Не нужно шуметь.
– Он – говно! А я – Бруно Аллегро! – бил тот себя в грудь. – Я умнее его в четырнадцать раз! Кто он такой? Никто! Я кассу делал! Меня вся Москва на руках носила! Меня бабы любят! Я шпионов за жопу ловил! Я все ходы и выходы знаю! А он меня обезьяной назвал! Он никто передо мной!
– Да, он никто. Ты прав, Тарзан. Никто. Но не надо волноваться. Завтра ты будешь на воле. А мы все останемся здесь, за колючей проволокой. Как звери! Разве это правильно?
За столом недовольно заворчали. Конечно, это было неправильно. Больше того – это было вопиющей несправедливостью.
– Вот я не должен тут быть, – продолжал Магомед. Зрачки его глаз расширились, на лбу выступил пот. – Раньше я бы не сидел за забором. Раньше мои родственники украли бы какого-нибудь важного начальника и на меня обменяли… Но время изменилось. Сейчас другие методы. Так что я еще немного посижу. А ты уже завтра выйдешь!
Водку быстро выпили, шулюм, курицу и антрекоты съели. Народ постепенно расходился.
За столом остались сидеть Магомед с Тарзаном да Поляк. Потом Черкес принес заныканную
