«Эрик Фрэнк Рассел первый в списке моих любимых писателей — его произведения самые смешные из всех, когда-либо мной прочитанных» — это мнение о классике американской фантастики культового писателя современной Америки Джорджа P.P. Мартина. У нас в России слава и любовь к Расселу пришла в 70-е годы с появлением переводов его рассказов «Аламагуса», «Ниточка к сердцу» и других.
Авторы: Рассел Эрик Фрэнк
— Неужели? — В глазах крепыша мелькнуло недоверие. — Стало быть, и детей у вас нет. Никаких.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего предосудительного. Просто я хотел спросить: вы никогда не были донором?
— Я терпеть не могу такие штучки, даже если они признаны и одобрены нашей цивилизацией, — сердито ответил Мейсон.
— Эти, как вы их называете, штучки необходимы, поскольку кому-то они приносят немало пользы, — ответил хозяин кабинета, — Движущей силой современной науки является необходимость помогать людям. Неужели вам больше нравятся те варварские времена, когда наука была в положении продажной женщины, а знаниями сплошь и рядом злоупотребляли?
— Честно сказать, не знаю. Жизнь тогда была намного тяжелее, но зато она была более настоящей. Более живой, что ли.
— Вы предпочли бы такую жизнь?
— В своем нынешнем положении, да. — Мейсон говорил так, словно не с крепышом вел беседу, а размышлял вслух. — На Марсе у меня есть вилла из алебастра и кактусовый сад в сорок акров. Вилла набита всем, к чему можно прилепить эпитет «лучший из лучших» или «непревзойденный». Во многих отношениях она превратилась в мавзолей. За ее стенами я с абсолютным комфортом влачу свое существование, отбиваясь от наскоков безжалостной скуки, которая все равно находит способ вонзить в меня ядовитые шипы. Те крохи настоящей работы, что еще осталась в мире, отданы более молодым, прошедшим лишь первое или второе омоложение. Земля цивилизована. Венера цивилизована. Марс — не исключение, равно как и Луна. Города с искусственной атмосферой, райские уголки. Что говорить? Вы и сами знаете. Все вокруг цивилизовано, упорядочено, отрегулировано и находится под постоянным контролем.
— Все ли? — удивленно вскинул брови крепыш.
— Даже джунгли — и те стали искусственными и вполне безопасными для жизни любопытствующих неженок, — с нескрываемым пренебрежением говорил Мейсон. — Джунгли превратились в парк, где за каждым деревом тщательно следят, а за животными следят еще тщательнее, потому все они добренькие и не кусаются. Наконец-то лев пасется рядом с ягненком. Тьфу!
— Вам это не нравится? — спросил крепыш.
— Когда-то у китайцев было в ходу древнее проклятие: «Чтоб тебе жить во времена перемен!» Теперь оно перестало быть проклятием и превратилось в благопожелание. Мы в полной мере пользуемся благами науки и цивилизации. У нас столько прав, привилегий и свобод, что приходится ждать годами, когда подвернется случай против чего-нибудь побороться или что-нибудь разрушить. По сути, людям уже не за что бороться. Им не дают упасть и расшибить себе нос, поскольку цивилизация заботливо окружает место возможного падения мягкими подушками.
— Сомневаюсь, чтобы многие разделяли ваши представления, — сказал крепыш. — Люди не хотят потрясений и очень довольны своей жизнью. Только потом кому-то из них становится тошно от собственной праздности. Но большинству требуются десятки, если не сотни лет, пока они пресытятся жизнью.
Кончиком пера крепыш указал на бланк Мейсона.
— Вам, например, понадобилось почти триста лет, чтобы достичь этой стадии.
— Да, — согласился Мейсон. — Раньше меня привлекали якобы безграничные возможности попробовать себя в разных видах деятельности. Сейчас я понимаю: это не виды, а видимость деятельности. Это тупик. Если я останусь жить, рано или поздно я пройду очередное омоложение. И зачем? Какой смысл? Ради чего это комфортабельное прозябание?
Мейсон подался вперед. Его руки лежали на коленях, лицо стало суровым и жестким.
— Знаете, что я думаю? Я думаю: наука перестаралась с продлением жизни.
— Я бы не стал делать таких безапелляционных выводов.
— Перестаралась, — упрямо повторил Мейсон. — Говорю вам: наука заперла нас в ловушку своих достижений и провалов. Ее возможностей хватило, чтобы распространить земную цивилизацию на Венеру и Марс. Но не дальше. Дальние планеты недостижимы. У нашей цивилизации нет таких космических кораблей. Я уже не говорю о полетах к другим звездным системам. Ученые будут оправдываться, что не существует ни таких двигателей, ни такого топлива, чтобы преодолеть межзвездные пропасти. Нам постоянно твердят об этом. Наука довела нас до границ нашей цивилизации. Я как раз жил на границе — в вилле из алебастра, нашпигованной всеми мыслимыми автоматическими устройствами для моего ублажения. Наука побоялась идти дальше. И тогда она обратилась внутрь и стала цивилизировать то, что находится в пределах обжитого мира. В результате мы надежно прикованы и заперты в тюрьме абсолютной свободы и так чертовски счастливы, что остается только плакать от счастья.
Лицо коротышки выражало
