«Эрик Фрэнк Рассел первый в списке моих любимых писателей — его произведения самые смешные из всех, когда-либо мной прочитанных» — это мнение о классике американской фантастики культового писателя современной Америки Джорджа P.P. Мартина. У нас в России слава и любовь к Расселу пришла в 70-е годы с появлением переводов его рассказов «Аламагуса», «Ниточка к сердцу» и других.
Авторы: Рассел Эрик Фрэнк
Пожалуй, я обошелся с парнишкой слишком строго, но в тот момент этого еще не понимал.
Двое пассажиров о чем-то спорили, пристегивая ремни безопасности. В мои обязанности входила проверка ремней новичков, и пока я этим занимался, слышал каждое их слово.
— Можешь говорить все, что пожелаешь, — заявил один эксперт, — но ведь эта штуковина работает!
— Я и сам знаю, — раздраженно фыркнул другой. — В этом все и дело. Я тысячу раз проверял безумные выкладки Флеттнера, сам чуть не свихнулся. Логика вполне четкая, все неопровержимо. Тем не менее посылка совершенно абсурдна.
— Ну и что? Его первые два корабля моментально добрались до орбиты Юпитера. Они совершили полет туда и обратно быстрее, чем обычный корабль разогревает двигатель. Разве могло бы такое случиться, будь идея и впрямь бредовой?
— Да в своем ли ты в уме! — рявкнул противник, покрываясь алыми пятнами. — Это шарлатанство чистой воды! Флетт-нер утверждает, что космическими расстояниями теперь никого не испугаешь, плоды труда тысяч астрономов можно выбросить в мусорную корзину. Мол, теперь нет такого понятия, как скорость полета в космосе, который якобы сродни и плазме и эфиру. Он говорит, что нельзя перемещаться с определенной скоростью, не имея точки отсчета, вернее, принимая за таковую точку воображаемую константу. Дескать, мы одержимы скоростями и расстояниями, поскольку наши разумы привыкли к установленным отношениям внутри Солнечной системы; но в открытом космосе нет величин, к которым можно бы приложить наши несовершенные мерила.
— Не волнуйтесь, ребята, все будет в порядке. Лично я уже написал завещание.
Моя попытка успокоить спорщиков получилась не слишком удачной. Один бросил на меня свирепый взгляд и сказал соседу:
— А я все равно считаю, что это бред.
В этот момент вошел Мак-Нолти:
— Ты видел Уилсона?
— Нет. Но могу сгонять за ним.
— Попытайся его малость успокоить. Парень чуток не в себе.
Я нашел Уилсона в его каюте. Он сидел, пристегнув ремни.
— Ты когда-нибудь летал на космолете?
— Нет, — едва слышно ответил Уилсон, подняв на меня остекленевший взгляд.
— Ну, не бери в голову. Бывали случаи, когда люди всходили по трапу на своих двоих, а возвращались по частям, но по статистике на американских горках народу гибнет гораздо больше.
— Думаешь, я боюсь? — Он вскочил так резко, что я вздрогнул, — ему даже не помешали ремни.
— Ну что ты! — Я замолчал, пытаясь найти подходящие слова. — Ты просто стараешься не переоценивать наши возможности.
Озабоченное выражение исчезло с его лица, глаза яростно засверкали.
— Сам не догадываешься, насколько ты прав.
— Вот что, приятель, — заговорил я как мужчина с мужчиной, — расскажи, что тебя гложет, и я постараюсь помочь.
— Ты не способен помочь. — Он сел, расслабился, но на лице вновь появилось угрюмое выражение. — Я из-за пластинок беспокоюсь.
— Какие еще пластинки?
— Фотографические, которые я принес на борт.
— Да перестань! С ними все будет в порядке. Кроме того, что толку зря беспокоиться.
— Полно толку, — упрямо пробормотал он. — Дважды я не волновался — и мои запасы превращались в пыль. С тех пор я обзавелся привычкой нервничать. При аварии на «Столетнем экспрессе» я потерял всего-навсего две пластинки, да к тому же чистые. Во время большого землетрясения в Неаполе пропало всего-навсего шесть пластинок. Видишь? Мое беспокойство окупается. Так что оставь меня в покое, не мешай работать. — Он откинулся на спинку кресла, потуже затянул ремни и вернулся к своему прежнему занятию. То есть к беспокойству.
Я еще не успел прийти в себя после разговора с Уилсоном, когда услышал шум на сходнях. Мак-Нолти орал на марсиан. Они только что вышли из своих кают, где поддерживалось привычное для них низкое давление, и оказались в чуждой атмосфере.
Кто-то из людей медленно спускался по трапу, шатаясь под тяжестью огромной вазы невероятно яркой расцветки и чудовищно уродливой формы. Марсиане гневно чирикали наперебой, возмущенно трясли щупальцами. Выяснилось, что фарфоровое чудовище — это шахматный трофей Кли Морга, кубок марсианского чемпионата. С точки зрения землянина — сущая безвкусица. Тем не менее приказы шкипера не обсуждаются — и трофей остался на Земле.
В следующий миг завыла сирена, предупреждая о тридцатисекундной готовности, и все, кто не успел занять свои места, поспешили разойтись. На марсиан, разом прекративших гомонить, стоило посмотреть.
Я моментально устроился в своем кресле. Переходные шлюзы закрылись.
Бууум! Гигантский кулак попытался вогнать мой череп в сапоги, и я на короткое время потерял
