Если ты появился на свет в результате строгого генетического отбора и в двухмесячном возрасте попал в учебный центр Линий — добро пожаловать на «фабрику героев». А если ты всего лишь жалкий полукровка и твоя мать допустила и сохранила не санкционированную Генетической службой беременность от безвестного чужака — то попробуй-ка, докажи Линиям и всему Бельтайну, что ты не выродок.
Авторы: Дакар Даниэль
раз уж он слов не понимает!
– Мэри, стоп. Стоп, я сказал! – Никита протолкался вперед, не понимая толком, что он может сделать для того, чтобы эти, такие знакомые, глаза перестали быть белесыми. Взмах ладонью перед лицом… глухо. – Что стряслось?!
– На Бельтайне изнасилование карается смертью, если виновник доживает до суда! – пролаяла Мэри, то ли слыша, то ли не слыша его. – Этот – не доживет, клянусь! Да пустите же!
– Какое изнасилование! – взвизгнул Кузьмин. – Она сама…
– Сама? Ах, сама?! – Мэри тянула шею, стараясь разглядеть своего противника за широкой спиной Корсакова. – Ей шесть стандартных, ты, сволочь! У нее два месяца назад даже имени не было, что она может сама?! Ты хоть понимаешь, что ты натворил, ублюдок, да я тебя!.. Через шлюз выкину! К дюзам прикую! На вилку намотаю – вот уж будут спагетти! – Мэри вырывалась, задыхалась, хрипела, на помощь к троим державшим пришли еще двое.
Окружающие молчали. Отрывистые фразы перешедшей на кельтик Мэри и невнятные изза разбитого рта оправдания Кузьмина – вот и все, что сейчас было слышно. И, что самое интересное, совершенно не нарушало тишины.
– Так. Ясно, – тяжело, холодно уронил в густой, липкой пустоте Шерганов. – Кузьмин, вы арестованы.
– Да я…
– Головка от… кхм… В карцер. Вызывайте военную прокуратуру. Все. Ничего больше слышать не хочу. Справитесь, Никита Борисович?
Корсаков схватил Мэри за плечи, встряхнул, насколько позволяли держащие ее руки, впился взглядом, добиваясь, чтобы она видела только его.
– Мэри! Да Мэри же! Послушай меня! Если ты его сейчас прикончишь – это ж всего на пару минут удовольствия, и все, и конец, а так он под суд пойдет! Позора не оберется, куда там сегодняшней смерти!
– А ты разбираешься, адмирал! – выплюнула она перекошенным ртом. Взгляд наконец стал осмысленным, сфокусировавшись на Никите.
– А я вообще умный!
– А я в курсе!
– Да? – неожиданно для себя взвился контрадмирал. – Чтото незаметно!
– А ты… – она вдруг засмеялась, запрокидывая голову, давясь и кашляя. Корсаков отпустил ее плечи, взмахнул рукой – ктото понятливый подбежал с бокалом коньяку, вложил в протянутую ладонь. Никита повелительно мотнул головой, держащие Мэри руки исчезли.
– Пей. Все уже. Все. Вот так. Молодец.
Мэри одним глотком осушила бокал, вернула его Никите и обернулась к покореженной двери, через которую в этот момент выводили Кузьмина.
– Эй, ты! – бросила она, брезгливо кривя губы и резкими, рваными движениями стягивая с рук перчатки. Кузьмин обернулся. – Знаешь, если бы Ксения вернулась со своего свидания с улыбкой, а не со слезами, рожа была бы целее на порядок. Ты ведь не только ребенка обидел…. ты женщину покалечил, кретин.
– Но я же не знал…
– А знать и не надо. Надо уметь. Не умеешь – не е…сь.
Она огляделась, по одному ей известному признаку выбрала кресло из полудюжины стоявших поблизости и со вздохом опустилась в него. Никита быстро принес из курительной коробку сигар, взглядом спросил разрешения у Шерганова и предложил Мэри. Та благодарно кивнула, несколько раз затянулась и наконец огляделась по сторонам. Лицо у нее было несчастное.
– Надо было сказать, что они дети, да? Тогда, на инструктаже? Но кто же знал, что так повернется? Что так вообще может повернуться? Вот она, разница культур… На Бельтайне, если командир подразделения говорит, что, мол, тото и тото делать не надо, иначе процесс подготовки нарушится, все принимают это к сведению просто как данность. Подготовка священна, сказано – не делать, так не сделают ни сегодня, ни завтра, ни через год, ни через десять. Черт побери…
– Что с девочкой? – негромко спросил Шерганов.
– Секунду, Дмитрий Олегович… – Мэри застыла, прислушиваясь к чемуто. – Спит. Ничего, это ничего. Еще, разумеется, на вылете посмотрим, но даже если все плохо… ну, будет на одного пилота меньше. Конечно, социализация… Ладно, разберусь.
Мэри снова затянулась. Плечи постепенно расслаблялись, на губах появилось подобие улыбки. Она встретилась глазами с Корсаковым, чего до сих пор избегала, и подобие стало настоящей улыбкой.
– К тебе или ко мне?
– На «Джокер».
– Далеко.
– Зато там точно не достанут.
Да будет ли когданибудь конец этим коридорам? Этим поворотам, пандусам, перекресткам? Этим встречным, изза которых приходится делать непроницаемолюбезное выражение лица? А это трудно, очень трудно, когда рядом в каре сидит Никита и уголком рта говорит такое, что начинают гореть уши… щеки… позвоночник… вообще все.
Шлюз… Люк закрыть… это моя каюта, добро пожа…
И лопатки вбиваются в дверную створку за спиной, и ноги подкашиваются, и кружится голова. Тьма. Свет. Беззвучие.
