Если ты появился на свет в результате строгого генетического отбора и в двухмесячном возрасте попал в учебный центр Линий — добро пожаловать на «фабрику героев». А если ты всего лишь жалкий полукровка и твоя мать допустила и сохранила не санкционированную Генетической службой беременность от безвестного чужака — то попробуй-ка, докажи Линиям и всему Бельтайну, что ты не выродок.
Авторы: Дакар Даниэль
не остаться без приза.
Последнее препятствие быстро приближалось. За ним начиналась прямая, на которой все решала скорость и то, сколько сил лошади сумел сохранить всадник. Еще немного… еще… Константин не сразу понял, что произошло. Просто Уваров, скакавший справа от отца, вдруг резко выбросил правую руку в сторону императора. Красавец Валет запнулся в момент прыжка, словно зацепился за край барьера или наткнулся на чтото, император перелетел через его голову и на него, уже лежащего на земле, рухнул сверху жеребец. Миновавший препятствие Уваров оглянулся и поднес руку теперь уже к собственной голове.
Потом… Константин смутно запомнил, что было потом. Кажется, он, даже не подумав о лестнице, перемахнул через ограждение ложи… Наверное, так, потому что окружающее пространство изменилось сразу, рывком: вот он сидит, а вот уже бежит, только мелькают рваной гребенкой столбики ограждения скакового круга.
Конечно, медики успели раньше. Медики – и еще охрана. Ктото перехватил великого князя, остановил, не пустил дальше. Сквозь забившую уши вату просочилось напряженное, но ровное:
– Ваше высочество! Ваше высочество, туда нельзя. Подождите, врачи уже работают. Ваше высочество!
Константин втянул воздух сквозь зубы, сведенные судорогой челюсти заныли, и это было хорошо. Тянущая боль проясняла сознание лучше, чем даже ведро холодной воды – был у него и такой опыт, мог сравнивать. Резкий выдох и снова вдох. Только сейчас он услышал шум на трибунах, оскалился, стряхнул чужую руку с плеча и медленно, выверяя каждый шаг, пошел туда, где над лежащим на траве телом Уварова стояли несколько мужчин в форме.
Уже в госпитале с ним связался фон ФальцФейн. Кто бы сомневался, что, редкостный проныра (как ему и полагалось по должности), барон получил сведения о здоровье императора одновременно с великим князем. А то и раньше.
Да, я в курсе. Как минимум год – если удастся сохранить мозг жизнеспособным. Упомянули бельтайнскую технологию… не исключено, что… но время, время… Собрать Государственный Совет? Да, конечно. Займитесь, барон.
И вот теперь он стоял в своем кабинете. Позади остались часы, проведенные в госпитале. Неутешительный (хотя и не совсем безнадежный) вердикт врачей. Неудачная попытка поговорить с мачехой – Любовь Андреевна не слышала никого и ничего, и в конце концов оказалась в одной из палат по соседству с той, где лежал сейчас ее муж, которого готовили к очередной операции. Хорошо хоть братья еще слишком малы, чтобы понимать весь ужас произошедшего, разве что восьмилетний Иван… впрочем, Константину удалось успокоить мальчика. Себя бы еще успокоить, чтобы не видеть снова и снова, как падает отец и рушится на него рослый бельтайнский гунтер. Делом надо заняться, делом, вот только пока не ясно, какое дело у него в руках. Вызов… ну наконецто. Принять.
– Ваше императорское высочество! – медленно, торжественно произнес глава Государственного Совета князь Демидов. – Государственный Совет единогласно утвердил вас регентом.
Корсаков вымотался. День выдался на редкость суматошный, а поспать накануне не удалось совсем. И сейчас он сидел в офицерской столовой, болтая ложечкой в кофейной чашке и вспоминая разговор с отцом, на который ему удалосьтаки выкроить несколько минут в середине дня.
Хреново выглядишь, сын, – вместо приветствия заявил отставной каперанг, вглядываясь в осунувшееся лицо. – Что, укатали сивку крутые горки?
– Ох, укатали, – улыбнулся Никита. – Зато у меня есть новость для тебя. Всем новостям новость.
– Это какая же? – настороженно разгладил усы отец.
– А помнишь, лет двадцать назад ты мне сказал, что ради этой новости я могу с тобой связаться хоть в ночь, хоть за полночь? Вот та самая.
– Ишь ты, – иронично восхитился каперанг. – Ну, слава богу, а то мы с матерью уже отчаялись! И кто она?
– Капитан второго ранга графиня Мария Сазонова.
Старший Корсаков задумчиво скрестил руки на груди, помолчал.
– Ну, что о ней людишки болтают – это все враки, конечно.
– Не все, – качнул головой Никита. – О нас с ней – чистая правда.
– Даже так? Ладно, это дело ваше. Я тебе только одно скажу, Никита. Влюбляемся мы в глазки да в ножки, ну может, в твоем случае, еще в умение летать. А житьто не с ножками. И не с тем, что между ними. С характером жить. А характер там, если я хоть чтото понимаю, крутенек.
– Да уж не круче иных прочих, – фыркнул Никита. – Ты вон хоть на матушку погляди.
– Я, сынок, на твою матушку уже семьдесят лет гляжу, все никак наглядеться не могу. – Борис Никифорович мечтательно улыбнулся, вспоминая, должно быть, чтото такое, о чем сыну, пусть даже и взрослому, знать отнюдь не полагалось. Крякнул, усмехнулся и
