Фаэты

к которой стремился с детских лет. Все здесь резало глаз, начиная с одеяния грубых «охранников крови» и кончая неудобными углами тесной комнатенки.
— Не стоит терзать зрение варварскими постройками, — сказал Куций Мерк. — Завтра будем на Великом Берегу.
Появился низенький круглоголовый слуга и спросил, что пожелают приезжие на обед: растительную или животную пищу с кровью, и не хотят ли они, как все путешествующие, осмотреть густонаселенные кварталы города, не соблаговолят ли еще что-либо приказать ему?
Куций Мерк счел необходимым проявить традиционную любознательность, и они с Аве, не успев отдохнуть, потащились в знаменитые кварталы круглоголовых.
Аве, даже зная трущобы родного континента, не представлял, что в такой грязи и тесноте могут жить фаэты. На улице можно было дышать, только когда она переходила в подвесной мост. Там же, где она была зажата домами, проходя между ними туннелями, улица становилась как бы частью домов. Жители квартир держали двери открытыми. Фаэты, не стесняясь прохожих, занимались своими домашними делами, сидели за столом вместе с ребятишками, успевшими родиться до запрета круглоголовым иметь детей, ели какую-то нехитрую, но остро пахучую снедь, укладывались в кровати. Фаэтессы раздевались, словно находились за глухими стенами, расчесывали волосы или искали друг у друга в голове паразитов. Они высовывались в открытые двери и, громко крича, переговаривались с обитателями других квартир на втором или третьем этаже. Там и тут чуть выше голов прохожих на веревках, перекинутых через улицу, сушилась потная одежда жителей, большинство из которых не знало, придется ли им потеть на работе и завтра.
Аве очень хотелось зажать нос, когда он, сопутствуемый Куцием, бежал из этих зловонных кварталов, которые прославились выставленной напоказ бедностью. Только сто три дня просуществовала Власть Справедливости и не успела помочь их обитателям…
«Так в чем же выход? — спрашивал сам себя Аве. — Неужели в чудовищном законе диктатора, запретившего этим семьям иметь детей?»
Неужели же лишь для того, чтобы увидеть все это, он с самого детства стремился сюда, за океан?
Но на другой день он увидел Великий Берег и Маду.

Дворец диктатора Яра Юпи был частью Храма Вечности, в котором богослужение после забвения фаэтами религии прекратилось. Ныне Грозная Стена отделяла храм от переделанных для диктатора строений монастыря. Устремленный ввысь шпиль черного камня походил на торпеду с зарядом распада. Древние зодчие не подозревали, что предвосхищают очертания будущего оружия. Еще меньше могли они вообразить, что в подземельях под Храмом Вечности будет размещен Центральный пульт управления защитной автоматикой на случай войны распада. Автоматы могли обрушить на Даньджаб смертоносную стаю торпед распада.
Над этой страшной автоматикой в былом святилище храма с теряющимися в высоте черными колоннами заседала сессия Мирного космоса. Ее председатель Ум Сат из Даньджаба, открывший в свое время распад вещества,

жестоко ошибся, обнародовав это открытие сразу на обоих континентах. Великий круглоголовый, как его называли, первый на планете знаток вещества, решил, что он столь же великий знаток жизни. Думая, что одновременное появление сверхмощного оружия на обоих континентах создаст «равновесие страха», он надеялся, что война станет невозможной. Однако накал отношений между континентами усиливался. Ум Сат угадывал в этом лишь одну из причин — перенаселение и вражду из-за тесноты. Но вражда из-за барышей была куда более опасной. Перенаселение лишь делало все виды вражды еще более обостренными. Владельцы на обоих континентах, силой подавляя недовольство тружеников, силой же грозили и друг другу через океан. Им казалось, что они смогут за счет своих соперников не только увеличить барыши, но и малой подачкой умиротворить недовольных в своей стране.
Ум Сат с ужасом убеждался в неизбежности войны распада и считал себя ответственным за нее. Потому он стремился теперь найти для всех выход в открытии новых космических «материков», мечтая о частичном переселении на них фаэтов и всеобщем умиротворении.
Тяжелая ответственность, разочарование, забота и усталость наложили отпечаток на лицо старого фаэта. Его высокий лоб под густой гривой волос был изрезан глубокими морщинами. Огромные печальные глаза смотрели с мудрой добротой и пониманием. И вместе с тем у него был безвольный подбородок, словно подпертый щетиной усов.
Несмотря на трагическую